Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 221
мецких поступов и обычаев», – сокрушенно заметил в одной из своих
учительных бесед протопоп Аввакум1.
То была цена создания атмосферы реформ, без которой оказалась
невозможна европеизация. В плане человеческих взаимоотношений
в ситуации «свой – чужой» возникли непривычные новации. Иноверие, как определяющий признак «чужого», начинает сдавать свои
«позиции» перед такими признаками, как «подданство» и служба
государю. Условно можно говорить о появлении промежуточного
понятия «другой», т. е. уже «не чужой», но еще и «не свой». Представляется, что появление этой категории свидетельствует о возрастании роли государства, регулирующего социокультурные процессы
в своих интересах. Понятие «другой» приносило в общество терпимое отношение к выходцам из стран Европы, расширяя тем самым
возможности контактов.
Важные изменения пришлись на время правления Федора Алексеевича. Для этого этапа характерно активное проникновение в верхи
общества культуры барокко с ее просветительскими и замещающими функциями2; усиление светских мотивов в культуре и сознании;
попытки совместить прежние ценности и представления с новыми.
Контакты с иностранцами приобретают более интенсивный характер,
охватывает сферу личного, внеслужебного общения. Иноверие, как
определяющий признак «свой – чужой», в общении высших классов
продолжает сдавать свои позиции. Примечательно, что в этом плане
сфера неофициального даже опережает сферу официального.
Подчеркнем специфичность процессов, менявших иерархию
и действенность признаков «свой – чужой» в переходный век. Их
действие было разным в разных социальных средах. Менее всего перемены затронули низы общества. Традиционная культура и в конце
столетия оставалась во многом привержена средневековым представлениям. Больше того, старообрядцы, по сути, перевели в категорию
«чужие» всех, принявших реформу Никона, обозначив еще одно размежевание внутри православного общества. В их понимании произошедшее было катастрофой. Отныне все исходящее со стороны
никониан воспринималось исключительно как «чужое», даже вне зависимости от языка и внешнего вида.
Наиболее масштабные мировоззренческие перемены коснулись
узкого элитарного слоя, который постепенно пропитывался пред-
1
Пустозерская проза: сборник. М., 1989. С. 103.
2
См.: Панченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. Л., 1984.
С. 183–191; Черная Л.А. Русская культура переходного времени от Средневековья
к Новому времени. М., 1999. С. 23–25.
222
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
ставлениями и ценностями, свойственными светской культуре Нового времени. Именно в этом слое действовали специфические механизмы апробации западноевропейского влияния, когда новации,
если это было возможно сделать, «маскировались» под старину, преподносились как возвращение к основам византинизма.
Язык – признак маркирующий. В связи с этим любопытно изменение отношения к языку. Первые два Романовых не знали ни одного иностранного языка. Но уже Алексей Михайлович ввел язык
в обучение своих старших сыновей. Известно, что царевич Алексей
Алексеевич приветствовал польских послов обращением на латыни
и польском языке, чем поразил последних. Владел будто бы этими
языками и царь Федор Алексеевич. Обращает внимание изменение
отношения к латинскому языку, прежде неразрывно связанного
в восприятии русских людей с католичеством. Теперь он признается
языком науки, европейской образованности. Перед нами следствие
«распада» средневековой формулы, которая используется социологами: «культура есть вера, вера есть культура». Иностранный язык
и культура утрачивают свою конфессиональную окраску.
Понятие «домостроительство» в узком смысле слова относится
к наиболее консервативной сфере жизни – к повседневности, к быту.
Быт, частная жизнь неизменно тяготели к стабильности, будучи
пронизаны апробированными и отшлифованными стариной представлениями, традициями и практиками. Важным «регулятором» домашней жизни оставался «Домострой». Этот пространный сборник
житейских правил и наставлений формировал программу поведения,
освященную и покрепленную авторитетом церкви. При этом включенный в культурный универсум «Домострой» формировал у современников общественные представления о должном, часть которых
закреплялась в определенных формах обхождения, в ритуале, символических действиях, в чине и мере. Благодаря «Домострою», поведение маркировалось и обретало санкцию на оценку – как положительную, так и отрицательную.
Сам «Домострой», естественно, ориентировался на Священное
Писание, на заповеди, вытекающие из Апостольских правил и трудов отцов церкви, на Стоглав и иную церковную нравоучительную
литературу. Тот же Стоглав, к примеру, касался не только вопросов
большой государственной важности, но, по определению И.У. Будовница, занимался «мелочами быта», регламентируя подчас самые незначительные детали поведения1.
1
Будовниц И.У. Русская публицистика XVI века. М.; Л., 1947. С. 233.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 223
Регламентация быта в «Домострое» выходила за рамки частной
жизни. Помимо наставлений «о строении домовном» и семейном –
«как жити с женами и с детьми и с домочадцами», сборник поучал
в «строении» духовном и мирском – «как веровати» и «как царя
чтити». Вообще, разделение жизни на частную и общественную для
«Домостроя» было достаточно условно. Он нормировал поведение
православного человека, который и в домашней жизни ни на минуту
не должен был забывать о почитании царя Небесного и царя Земного. Цель наставлений и нравоучений «Домостроя» – ввести порядок
и «благочиние» в весь строй всей русской жизни.
Содержание дома, в широком смысле всего хозяйственного комплекса в соответствии с сословным статусом, чином, семейным положением, было обязанностью человека. «Правильное домостроение»
призвано было быть частью жизни каждого. Отечественная историография в этом смысле традиционно заостряет внимание или на «крепостнических» проявлениях помещичьего «домостроения», или на
новациях, связанных с переходным временем. Несомненно, для последнего есть основания: новое воспринималось и осваивалось обществом, особенно если говорить о представителях имущих сословий.
Однако, отражая общую историографическую ситуацию в изучении
истории XVII в., степень соотношения и взаимодействия «старины»
и «новизны» в повседневных отношениях и в обыденной жизни все
еще требует основательного изучения1.
Очевидно, что крен в сторону новшеств невольно искажает общую
картину повседневности XVII столетия. Средневековые традиции
по-прежнему определяли ход русской жизни. Конечно, отдельные
интеллектуалы и вольнодумцы типа князя Ивана Хворостинова значительно отрывались в своих духовных исканиях от первооснов, что
не могло не отразиться на их поведении. Но их выступления не вносили существенных изменений в общий строй жизни, тогда как «старина» властно диктовала русским людям определенные стереотипы
и нормы поступков. Ситуация, если и стала заметно меняться, то со
второй половины столетия, по мере того как отдельные проявления
частной жизни утрачивают статус «не нормы» и становятся если не
модой, то обыденным явлением. Речь идет в данном случае об изменениях в домашнем обиходе и обстановке, появлении предметов
1
Приятным исключением являются системные гендерные исследования, раскрывающие положение и роль женщины в средневековом обществе, см., например: Пушкарева Н.Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница: (X – начало
XIX в.). М., 1997.
224
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
и вещей, которые не были предусмотрены в традиционном хозяйстве
и жизненном укладе.
Многочисленные источники, вышедшие из-под пера иностранцев, посетивших Московского государство в XVII в., представляют русскую повседневность в неприглядном свете. Для европейцев
средневековые ценности уже стали свидетельством архаики. Подобную «древность» в русской жизни, к примеру, усмотрел француз
Жак Маржерет: «Каждый из них считается богатым в зависимости
от того, сколько у него слуг и служанок, а не от того, сколько у него
денег, и это они сохранили от Древних»1. В самом деле, престиж знатного человека определялся числом слуг, проживавших в его дворе.
Это вполне соответствовало наставлениям «Домостроя», идеал которого – натуральное хозяйство и хозяйское попечение над дворней,
призванной обеспечить домовладельца и его семью всем необходимым. Люди – рабочие руки – даже в городе в этом случае ценились
больше, чем деньги, например, во Франции. Неудивительно, что дворы знатных людей были переполнены слугами. Из-за невероятной
скученности населения эпидемии, периодические обрушившиеся
на страну, обычно находили здесь обильную поживу. Так, во время
чумы в 1652 г. в усадьбе Б.И. Морозова из 362 человек дворни в живых осталось 19 человек, у А.Н. Трубецкого из 270 – 8. Многолюднее
было у князя Я.К. Черкасского. Поветрие унесло жизни 423 человек,
оставив боярину 1102.
Архаичность русской действительности оценивается иностранцами почти всегда как отсталость, нецивилизованность. В качестве
примера авторы записок часто ссылались на полное отсутствие медицины в России. Тот же Маржерет отмечал, что за исключением
царя и главнейших вельмож, никто не признает врачей. «Многие лекарства люди считают “нечистыми”, среди прочего неохотно принимают пилюли». Простолюдины обычно берут «добрую чарку водки
и засыпают туда заряд ружейного пороха или же головку толченного
чесноку, перемешивают все это и выпивают, затем сразу же идут в парилку… Так поступают при всякой болезни»3.
Маржерета удивляет даже не столько отсутствие медицины,
сколько устойчивое пренебрежение к ней. Между тем подобное отношение было следствием религиозности русских людей, которые
воспринимали болезнь как испытание, ниспосланное Богом. Выздо-
1
Маржерет Ж. Состояние Российской империи. М., 2007. С. 137.
2
Дополнения к Актам историческим (ДАИ). СПб., 1848. Т. III. С. 508–511.
3
Маржерет Ж. Состояние Российской империи. С. 138.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 225
ровление, как и смерть, в конечном счете было предопределено его
волей. Отвечая на вопрос «как лечиться?», церковь призывала искать
исцеление в молитве о божественной помощи1. Это, однако, не мешало авторам «Домостроя» ратовать за чистоту в доме. Баня при этом
была неотъемлемым элементом гигиены, обязательной для хозяев
дома, домочадцев и слуг.
Неустроенность обыденной жизни русских особенно поражала
иностранцев при знакомстве с провинцией. При описании деревень
и городков, через которые лежал их путь, чаще всего фигурировало
слово «грязь». Еще одна неизменная тема – обилие насекомых, из-за
которых путешествующие иностранцы предпочитали останавливаться на ночлег на воздухе. Исключением не были даже усадьбы зажиточных людей – дворян и купцов. Они воспринимались европейцам
столь же убогими, как и жилища подвластных им людей. Так, обергофмейстер принца Ганса, жениха царевны Ксении Годуновой, Аксель Гюльденстиерне писал, что они «в это путешествие… проезжали
мимо боярских и дворянских дворов, в которых жили сами хозяева,
но дворы эти состояли только из бревенчатых домов и мало отличались от прочих крестьянских домов, и были они гораздо хуже построены, чем крестьянские дворы в Дании или Норвегии. Дворы эти
весьма плохо устроены, так что кто не знает местных обстоятельств,
мог бы предположить, что в них живут очень бедные крестьяне»2.
Убогими казались иностранцам улицы русских поселений: постройки «большей частью деревянные и безобразны и стоят не в ряд, как
у нас; комнаты обыкновенно снабжены печами без труб, и в окнах нет
стекол»3.
Впрочем, те же иностранцы сталкивались и с другой стороной
русской жизни – с богатством столичной знати. Естественно, для этого нужны были немалые средства и склонность к расточительности.
Однако и этого было мало, учитывая, что открытое подражание западноевропейским обычаям вызывало осуждение со стороны церкви.
Чтобы переступить через это осуждение, нужен был высокий статус
и связи при дворе, не говоря уже о непомерной гордыне и честолюбии.
1
См.: Медведь А.Н. Болезнь и больные в Древней Руси: от «рудомета» до «дохтура». СПб., 2017. С. 42–52; Одесский М.П. «Человек болеющий» в древнерусской литературе // Древнерусская литература: Изображение природы и человека. М., 1995.
С. 160.
2
Гюльденстиерне А. Путешествие герцога Ганса Шлезвиг-Гольштинского в Россию (в 1602 г.) // Иностранцы о древней Москве: Москва XV–XVII веков. М., 1991.
С. 142.
3
Фон дер Ябель Г.Т. Краткое, но обстоятельное и правдивое описание путешествия в Персию… в 1610 году. С. 163.
226
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
Ведь даже поверхностное обращение к западным новшествам негативно маркировало православного человека. Так, двоюродный брат
Михаила Федоровича, боярин Никита Иванович Романов, был известен своим пристрастием к иностранному, которое он выказывал
демонстративно.
Царский родственник выезжал на охоту в польском платье, в сопровождении слуг, также облаченных в иноземное платье. высокое
положение позволяло боярину игнорировать церковников, открыто
порицавших боярина. Патриарху, по словам Адама Олеария, пришлось даже прибегнуть к обману, чтобы изъять у боярина образцы
иноземного платья1.
Насколько далеко зашел процесс отступления от традиции, свидетельствует история с уничтожением икон, написанных в западноевропейской манере «живства». Это было сделано по приказу Никона.
Стрельцы буквально врывались в дома вельмож и силой отбирали
доски. Но одним этим изъятием Никон не ограничился. Он выставил
на позор владельцев порицаемых икон. После службы в Успенском
соборе, в присутствии царя(!), он поднимал одну за другой иконы,
возглашал имя их владельцев, а затем с силой бросал на пол. По
окончании церемонии разбитые в щепы образы патриарх приказал
собрать и сжечь, на что царь осмелился робко возразить – не лучше
ли их все же закопать в землю?
Источники не позволяют сказать, в чьи именно дворы врывались
стрельцы в поисках неугодных икон «фряжского письма». Но, похоже, это не было единичным явлением, если Никон решился на подобное. Причем сам этот случай говорит о многом: здесь и отражение
перемен в религиозных и эстетических пристрастия верующих, и непримиримая позиция церковных реформаторов к тому, что приписывается инославному влиянию. То был протест против отступления от
Предания в никоновском истолковании, когда новая эстетика иконы
воспринималась как отступление от канона и… вероучения. Для Никона икона – богоподобие, в то время как его оппоненты отождествляли красоту святости с красотой физической2.
«Домострой» не было сферой, свободной от общественных настроений. Исследователи давно обратили внимание на такой феномен XVII в., как широкое распространение эсхатологических на-
1
Олеарий А. Описание путешествия в Московию. М., 1996. С. 186. Когда после
очередного гонения патриарха Никона в Москве были отобраны и сожжены все музыкальные инструменты, исключение сделали для того же Никиты Ивановича, которому
оставили «позитив-органчик без педали». Там же. С. 315.
2
См.: Успенский Л.А. Богословие иконы православной церкви. М., 1989. С. 291.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 227
строений в обществе. Масштаб этого явления был таков, что уместно
говорить о кризисе сознания, сначала возникшем как рефлексия на
Смуту, затем – как следствие церковного раскола. Сами эсхатологические всплески – не новость в истории России. Но если, к примеру,
на рубеже XV–XVI вв. они затронули узкую прослойку интеллектуалов, споривших о возможности спасения после крушения «Второго
Рима», то эсхатологические переживания XVII в. носили иной характер. Возможно, они не были столь глубоки и интеллектуальны, но,
несомненно, более масштабны и эмоциональны, охватывая едва ли
не все слои общества. Касались они и обыденных представлений, заставляя усомниться в официальных «рецептах» спасения. К тому же
сами переживания были окрашены в контрастные цвета. Из-за этого
ни о каком «преодолении розни мира сего» речи быть не могло. Напротив, происходила резкая поляризация общества, равно устрашающая человека: со стороны старообрядцев – необоримым приближением Страшного суда; со стороны никониан – анафемой и земными
муками, вплоть до «огненного сруба» по приговору светской власти.
Духовный кризис подталкивал к поиску механизмов защиты, в том
числе и на повседневно-бытовом уровне. И если одни видели спасение в аскезе и в разрыве всех связей с грешным миром, то другие
надеялись обрести спасение в строгом следовании пастырским наставлениям и благочестивом образе жизни. В контексте последнего
актуальным становились наставления «Домостроя». Дом воспринимался как островок спасения, «правильное домостроение» с неизменным следованием всем советам и наставлениям «Домостроя» в отношении домочадцев и слуг, благочестивое поведение, которое будет
зачтено на Страшном суде.
Примечательно, что «домостроение» оказывалось привлекательным не только в смысле побега от «мирской скверны» в частную
жизнь. Такие новации, как секуляризация, реабилитировали смысл
и ценность земной жизни во всех ее проявлениях. Дом, семейная
жизнь с ее тихими радостями, домашние заботы обретали свою весомость. В повседневной жизни происходит сближение того, что, на
первый взгляд, не могло сблизиться – «небесное» и «земное».
XVII столетие востребовало людей предприимчивых и деятельных, способных выйти за рамки предписанных им социальных ролей. Эти перемены коснулись положения женщин. Конечно, сфера
деятельности женщины осталась прежней – семья, дом, хозяйство.
Но жизнь внесла свои коррективы. Так, с увеличением служебной
нагрузки, женщины, представительницы привилегированных сословий, все реже стали видеть своих мужей дома. В итоге многим
поневоле приходилось брать на себя управление хозяйством, защиту
228
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
интересов семьи и родственников, решать текущие вопросы. По определению Н.Л. Пушкаревой, женщины-дворянки стали настоящими
«хлопотуньями», свято исполняющими завет одного из авторов «Домостроя» протопопа Сильвестра не сидеть без дела1.
Естественно, положение женщины зависело сначала от статуса
ее родителей, а затем, после замужества, – супруга. Знатные женщины оставались в «затворе», который утвердился в древнерусской
жизни со времен ордынского владычества. Свою лепту в представлении о замкнутом образе жизни знатной русской женщины добавили
в своих сочинениях европейцы. Сравнивая с тем, что было у них на
родине, они раскрасили «затвор» представительниц элиты еще более
мрачными красками. Однако иностранцам трудно было уловить перемены, которые принес XVII в. Для этого нужно было иметь возможность взглянуть на происходящие изнутри, окунуться в сердцевину
семейной жизни. Возможности такой у них не было. Все, что они видели и о чем могли рассуждать, было преимущественно взглядом со
стороны. Между тем затворническая жизнь женщины, принадлежавшей к высшему сословию, уже до петровских преобразований стала
давать первые трещины.
Настоящий «затвор» ждал представительниц царского семейства. Не имея возможности выстроить семейную жизнь, царевны до
конца жизни пребывали в «золотой клетке», которая, впрочем, могла смениться на келью. Однако для представительниц более низких
социальных слоев ограничения ослабевали. Одна из причин состоит
в том, что боярские дочери «обзаводились» мужьями, а затем более
широкими правами и обязанностями, которые накладывал на них
«Домострой». Но были и иные причины, продиктованные самой жизнью: расширение со-участия «государыни дома» (определение «Домостроя») в семейных и хозяйственных делах. Известно немало примеров, когда в частной жизни женщины проявляли необыкновенную
твердость и деловую хватку, которой могли позавидовать их отцы,
мужья и сыновья2. Причем чем ниже ступень социальной лестницы,
тем энергичнее и активнее выступали женщины – матери и жены
дворян и детей боярских, нередко надолго разлученные со своими
сыновьями и супругами.
Это особенно бросается в глаза при знакомстве с частными письмами, которые сохранили для нас личные архивы помещиков и вотчинников. Женщины хлопотали по служебным делам своих супругов,
1
Пушкарева Н.Л. Частная жизнь русской женщины. С. 33.
2
Там же. С. 36.
Глава 2. Экология и экономика Древней Руси 229
выступали просителями, вели судебные тяжбы, следили за хозяйством. Их реальная роль уже не укладывалась в рамки, предписанные
традицией. Потому совсем не исключением является наставление,
которое адресует своей супруге видный государственный деятель последней трети XVII в., окольничий И.И. Чаадаев: «Живи, душа моя,
как тебя Господь Бог разумом наставит»1. Житье «за-мужем», таким
образом, уже допускало для женщины возможность жить «своим
разумом».
Из этого, конечно, не следует, что в гендерных отношениях полностью были нарушены порядки, скрепленные временем. В домах попрежнему сохранялась «женская» половина. К гостям жена и дочери
все так же выходили с разрешения супруга, чтобы поприветствовать, но не принять участие в общем застолье. Впрочем, даже здесь
уже появляются отступления, вызывающие осуждение блюстителей
старины.
В советской историографии исследователи уделяли особое внимание истории землевладения и крепостнического хозяйства. Намного
слабее были разработаны вопросы «домостроительства» как отражения нравственно-религиозных представлений и установок в обществе. Характерно, что несмотря на разные размеры владений, можно
говорить об общих чертах, свойственных хозяйственной деятельности их собственников. И в крупных владениях, таких как владения
бояр Б.И. Морозова и Н.И. Романова, и в селах и деревнях землевладельцев средней руки, подобных стольнику А.И. Безобразову, и, наконец, в совсем мелких поместьях, владельцы которых едва сводили
концы с концами, можно обнаружить немало общего в установках
и приемах ведения дома и вотчинного хозяйства. Эта общность была
продиктована не только сходными природными условиями и «технологией» хозяйствования, но мировоззренческими и религиознонравственными установками, которые очерчивали пределы допустимого в сфере хозяйствования.
С окончанием Смуты дух хозяйствования и предпринимательства
охватил общество. Обустройство дома, восстановление и расширение земельных владений, обретение долгожданного материального
достатка – на все это были направлены помыслы и усилия большинства представителей правящего сословия. Для дворян и детей боярских было два главных пути достижения достатка: государева служба
и успешное хозяйствование в своих селах и деревнях.
1
Цит. по: Пушкарева Н.Л. Частная жизнь русской женщины. С. 35.
230
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
Первый путь был обязателен, но долог и тяжел. Власть была скупа на вознаграждение. Земельные и денежные оклады росли в понимании служилых людей крайне медленно, хотя дворяне не упускают
случая ударить челом и потребовать по всякому поводу (а иногда
и без такового) вознаграждения за свои труды. В общественном сознании подобная модель поведения «государевых холопов» была не
просто допустима, но и единственно возможна. В обращении к государю с этикетными словами «смилуйся» и «пожалуй», в уничижительных и преувеличенных прошениях типа: пожалуй «для наших
кровоточных, сердешных слез», не было никакого ущемления достоинства. Напротив, остаться без награды, когда другие вознаграждены, значило унизить не только себя, но и «свою братию, с которой
в ряд», «чтоб не быть в посмех». Челобитье во время службы и после службы – это вполне достойный «метод» домостроительства, поскольку власть обязана обустраивать служилого человека за его пролитую кровь и труды.
Второй путь обретения достатка был предпочтительнее, по крайней мере для большой части служилых людей. Заняться хозяйством,
избыть обременительную службу, из-за которой помещик являлся
в своих владениях скорее гостем, чем хозяином, – это была заветная
мечта многих дворян и детей боярских. Власть смотрела на подобные мечтания с подозрением. С одной стороны, хозяйственная состоятельность и достаток были необходимым условием «подняться»
на службу. С другой стороны, извечная тревога помещика о доме,
хозяйстве и семье – одна из главных причин неявки или бегства со
службы («неетство»). Законодательство строго взыскивало за «неетство» разработанной системой наказаний – от поражения в окладе и чине до конфискации поместья и наказания кнутом1. При этом
само обвинение в нежелании служить воспринималось дворянами
как оскорбление. «Неслуг» – это проступок не только перед государем, но и перед Богом. Не случайно один из разделов «Домостроя»,
посвященный «мирскому строению», обязывал служилого человека
«Бога бояться», а «царю служить». Это и был ответ на сокровенный
вопрос «Как царя чтити»: только «радетельной», «всем сердцем» верной службой.
1
Так, в 1596 г. воеводе И.О. Полеву и голове Н.В. Огареву было велено болховичей и кромских помещиков, которые на службу не пришли, «а иные быв, с нашей службы ис Курска збежали», «переимать», «а переимав и бив кнутом, отвесть на нашу службу… в Куреск всех тотчас». Акты служилых землевладельцев. М., 2000. Т. 1. № 224.
С. 197–198. Санкции за побег и неявку на службу накладывались равно и на помещика,
и на вотчинника. См.: ПСЗ. Т. I . № 489; Т. III. № 1477.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]