Во время перелета на борту самолета произошел интересный инци­дент, характеризующий внутренний настрой и состояние аятоллы Хомей­ни на момент его возвращения на родину. Вроде бы для простого обы­вателя должны были быть понятны чувства, испытываемые человеком, возвращающимся в родные места через 15 лет отсутствия – эйфория, ра­дость, возбуждение в предчувствии встречи. Однако ничего подобного в случае с аятоллой не наблюдалось. Когда журналист ABC Питер Джен­нингс спросил его (через переводчика) о его чувствах по возвращении в Иран, Хомейни ответил с легкой, даже самодовольной улыбкой, как бы отметая вопрос как абсурдный: «Hichi – Hich ehsasi nadaram» («Ничего – у меня нет чувств»)18. Естественно, данный ответ поставит в тупик запад­ного обывателя, но тут надо понимать, что Хомейни был глубоко верую­щим человеком и как священнослужитель он придавал огромное значе­ние морально-нравственному самосовершенствованию «на пути к Богу». Для него возвращение на родину приобретало сакральный принцип, став­ший неким рубежом, отделившим один этап его пути от другого. Проще выражаясь, до этого момента он нес ответственность перед Богом за себя и своих сторонников, которые воспринимали его в качестве марджа-йе таглида, а теперь уровень ответственности вырос – аятолла нес ответ­ственность уже за всех верующих мусульман, как минимум, проживав­ших в Иране. Он как бы уже не принадлежал себе, он был выше этого мира с его простыми человеческими чувствами. И то, что толпы встре­чавших его иранцев скандировали «Хомейни, о имам!», воспринималось им как вполне естественное событие, но шокировало западных обывате­лей, видевших в этом проявление религиозного фанатизма.