От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Дело профессора Серебрякова

жений в реплике Марины с того момента, как она говорит, что болезнь давняя. Эта фраза как бы вводит речевой жанр истории болезни, который предполагает установление времени симптомов, затем описание заболевания и диагноз. На эту вторую часть истории болезни и приходится описание страданий Веры Петровны. Подтекст – нравственный диагноз – порождает глагол убиваться вкупе с именем первой жены профессора. Поверхностное значение глагола – ‘чрезмерно предаваться горю’, а его внутренняя форма подсказывает, что это чрезмерное переживание равносильно самоубийству. В таком смысле использованный Чеховым глагол говорит об огромной силе сострадания Веры Петровны мужу. Глубинный смысл глагола в реплике Марины порождает возвратная форма, способная быть показателем пассивного залога. В таком случае смысл словоформы убивается связан не с «самоубийством» Веры, а с убийством – со стороны Серебрякова. Это, естественно, метафорическое убийство – такое поведение, такая жизнь, которая уничтожает веру. Но и первое значение глагола тоже важно: в значении ‘выражение чрезмерного горя’ он обычно используется в ситуации переживания смерти близкого. В таком случае страдания Веры Петровны вызваны метафорической гибелью профессора. Но его гибель означала уничтожение – убийство – им веры. Таким образом, жизнь профессора, связанная со смертью (убийством) веры, была одновременно и самоубийством Серебрякова – точнее, приобретением им смертельной болезни1.

Убийство Веры и самоубийство Серебрякова имеют определенную логику, связанную вообще со всякими метафорическими «военными действиями». По сути, эти действия были запланированы выбором Петра и Марии Васильевны Войницких мужа для Веры – воителя Александра. Характерно, что

1 На возможности смысловой парадигмы глагольной формы убивается в анализируемом контексте обращал внимание М. Г. Розовский, считая, что это было самоубийство, см. [Розовский 1995: 181]. Самоубийство Веры Петровны заключалось в чрезмерном страдании о погибающем муже.

201

Глава 3

самого Петра Войницкого, основателя рода, уже нет в живых, что может выглядеть логическим результатом особой воинственности его жизни. Сама Мария Васильевна, «вдова тайного советника» (C XIII, 62), как характеризует ее ремарка, строго держится установленного Войнцким-старшим семейного духа воинственной верности. Ее вера – почти «сектантская, нерассуждающая» [Волчкевич 2018: 176]. Поэтому она сосредоточена на Серебрякове, который должен, по ее представлениям, незыблемо защищать святость религиозных идей. Воинственный дух верности подменяет в Марии Васильевне мать, она абсолютно лишена «материнского начала», которое переходит к человеку, чужому по крови, т. е. к няне Марине [Полоцкая 1995: 158], которая ничего общего не имеет с библейским подтекстом образа семьи Войницких. Мария Васильевна если и мать своей дочери, то только в отношении к ее мужу, что также показывает вторая часть ремарки-ха- рактеристики – «мать первой жены профессора». Для своего сына она – «матушка», как обращается к ней Иван Петрович в минуту отчаяния, т. е. не более как настоятельница, жена духовного лица, которая, естественно, строго потребует от него послушания «Александру»:

Войницкий. <…> Матушка, я в отчаянии! Матушка!

Мария Васильевна (строго). Слушайся Александра! (C XIII, 102)

Вся жизнь «воителя» Александра Серебрякова действительно выглядит как битвы. Начало их связано с условиями жизни в бурсе. Битвы прочитываются, как мы заметили, в «семейной» истории с «убийством» Веры, а также во всей ученой карьере профессора: восхождение Серебрякова к показателям высокой учености обозначено глаголом добиться – однокоренного с убиваться («добился ученых степеней и кафедры»). Здесь, кроме поверхностного значения (‘достигать поставленной цели или желаемых результатов, прилагая для этого усилия’), соответствующего событийному ряду биографии Серебрякова, имеется и другой смысл, более важный: он подсказан внутренней формой слова с возвратной части-

202

Дело профессора Серебрякова

цей. Соответственно, история профессора приобретает оце- ночно-метафорический образ битв и добивания самого себя,

т.е. самоубийства. Это в полной мере соответствует тому огромному горю, которое переживала Вера Петровна, что происходило, надо полагать, в начале ученой карьеры ее мужа. И действительно, Вера Петровна умерла лет за девять до происходящих в пьесе событий, о чем свидетельствует диалог Марины с Астровым: с тех пор как Астров приехал в эти «края» «лет одиннадцать прошло», Вера Петровна была еще жива, а Астров ездил к Войницким две зимы. Серебряков же уже 25 лет, как говорит Иван Петрович, «пишет об искусстве»,

т.е. занимается своей ученой деятельностью. Метафорическим «битвам» профессорской жизни соответствует полученный им генеральский чин, о чем свидетельствуют слова Войницкого «стал превосходительством».

Из рассказа Войницкого о профессоре известно также, что он стал зятем сенатора и что это одна из вершин его жизненной карьеры. Сенат – учреждение в России, в ведение которого входит суд и гражданское управление. Профессор, следовательно, связан с Сенатом «родственными» узами, и эти узы он приобрел в результате своего второго брака. Тайный советник Петр Войницкий по своему чину также мог быть сенатором. Однако едва ли Иван Петрович, говоря о «родственной» карьере профессора, мог иметь в виду собственного отца. Приобретаемые родственные связи Серебрякова – показатель его все возрастающих жизненных успехов.

Таким образом, карьера Серебрякова выглядит как явная измена и своему родству по происхождению, и семье Веры, и самой Вере. Профессор Серебряков, зять сенатора, давно уже покинул ту сферу жизни, с которой были связаны и его отец, и первая жена. Причиной этому послужила та «воинственная» функция, которая была ему предписана в связи с вхождением как подающего надежды бурсака в семейство Войницких. Ориентированность на битвы привела к абсолютному расхождению с тем, ради чего все эти битвы предполагались. Пространственно это выражается в том, что Серебряков дол-

203

Глава 3

гое время не живет уже в имении. Ученая стезя профессора, впрочем, не так уж противоречит догматам, представляющим собой раз и навсегда данные знания, постулаты, довлеющие над человеком и не допускающие свободных, самостоятельных, осмысленных поступков и решений. Вера сама по себе, без всякого рода воинственных, охранительных тенденций, связана с духовной чистотой, ангельской кротостью, добротой, любовью: все это и воплощает в себе образ Веры Петровны. Однако эти прекрасные человеческие качества имеют мало общего с «ученостью», которая, по сути, представляет собой готовые знания, не корректируемые жизнью, не проверяемые постоянно на способность нести в мир добро и милосердие, вообще оторванные от жизни.

Веру в эти «ученые» знания воплощает Мария Васильевна. Она ни разу не вспоминает дочь Веру, не говорит о своей любви к ней. Веру любят и помнят Иван Петрович, Соня, Марина, о ней, естественно, не забывает Телегин, вспоминающий, как «когда-то крестил Сонечку» (C XIII, 69). Не знающая любви Мария Васильевна, по сути, не знает и веры. Веру для нее заменяют «определенные убеждения». За утрату их она корит Войницкого. Носителем этих знаний для Марии Васильевны, конечно, является Серебряков. В тот момент, когда он предлагает продать имение Веры, что означает не что иное, как попытку уничтожения веры вообще, она призывает Войницкого верить «Александру».

Мария Васильевна. Жан, не противоречь Александру. Верь, он лучше нас знает, что хорошо и что дурно (C XIII, 100).

В каком значении употребляется императив верь в реплике Марии Васильевны? Контекст подсказывает, что он, очевидно, может быть связан с двумя значениями, которые в «Активном словаре русского языка» определяются как «1.2. ‘веровать’» и «2.1. ‘считать, что А2 истинно’», так как только в этих значениях при глаголе возможно отсутствие управляемого существительного [Активный словарь…, т. 2: 60]. Значение ‘веровать’ Ю. Д. Апресян иллюстрирует такими приме-

204

Дело профессора Серебрякова

рам: «верить в Христа. Один, неверующий, стал молиться и в ту минуту, как молился, верил». Значение 2.1, кроме дополнения в вин. п. с предлогом в («поверить в новую теорию»), реализуется с использованием придаточного изъяснительного с союзом что («верить, что медицина всесильна») [Активный словарь…, т. 2: 60].

У Чехова, однако, находим бессоюзную конструкцию. Со значением 2.1 фразу Марии Васильевны сближает микротема знаний, соответствующая семантическому признаку ‘истинно’ в структуре указанного значения (он проявляется в сочетаемости глагола со словами, обозначающими результат умственной, теоретической деятельности). Однако это значение все же нельзя передать, заменив сложноподчиненную конструкцию на бессоюзную, так как она внесет некий пафос, торжественность (ср.: Верю: медицина всесильна), а эти коннотации семантически противоречат признаку ‘считать’, означающему умственную, интеллектуальную деятельность, обоснование соответствующего мнения. Верить в бессоюзной конструкции будет означать отсутствие логического обоснования, в то время как конструкция с придаточным сохраняет этот компонент значения в глаголе верить. Кроме того, этот глагол в значении ‘считать, что А2 истинно’ не может приобретать форму императива, так как интеллектуальную работу должен осуществить сам говорящий. Очевидно, таким образом, что без каких-ли- бо семантических противоречий императив в словах Марии Васильевны «Верь, он лучше нас знает, что хорошо и что дурно» должен восприниматься в значении ‘веровать’. Однако это значение дополняется семой, связанной с интеллектуальной деятельностью как источником знаний. Императив верь во фразе Марии Васильевны, таким образом, по смыслу представляет собой контаминацию двух значений – 1.2 и 2.1. Верь обозначает такое состояние ума, которое исключает самостоятельную интеллектуальную деятельность. Знания не вырабатываются самостоятельно, человек заключен в жесткие рамки определенной системы. Система

205

Глава 3

имеет своего автора, авторитетность которого не подвергается сомнению теми, кто думает (точнее, теряет способность думать) в рамках системы. Истина им дается, предписывается и не подлежит верификации по причине авторитетности того, кто ее устанавливает. Состояние живущих в рамках такой системы фиксирует глагол верить в значении ‘веровать’, т. е. не совершать интеллектуальных усилий по проверке истинности заявленных авторитетным источником положений. Знание как данность, по сути, исключает собственную интеллектуальную деятельность. Такое знание ограничено и, следовательно, не обладает возможностью применения его для понимания жизни. Его вообще, по сути, нет. Есть только его источник, который может менять содержание знания. Именно это и демонстрирует идея Серебрякова продать имение Веры.

Очевидно, что источник принимаемых безоговорочно «знаний» получает особый статус, равновеликий божеству. «Божественный» статус Серебрякова выражается совершенно определенно в словах Войницкого об отношении к нему Марии Васильевны: «Моя мать, его теща, до сих пор обожает его, и до сих пор он внушает ей священный ужас»1 (C XIII, 68).

Метафорическое возвышение Серебрякова как объекта «боготворения» непосредственно обозначено в реплике Войницкого об отношении нему всей семьи: «Ты для нас был существом высшего порядка» (C XIII, 102). Отношение Марии Васильевны к Серебрякову (а это отношение раньше разделял и Войницкий), таким образом, представляет собой вполне определенный тип религиозно-мифологического сознания, избирающего себе в качестве бога того или иного человека. Такое сознание Чехов показал также в повести «Моя жизнь», где в качестве «бога» выступал архитектор, а «верующей» была Клеопатра. Отношение ее к отцу включало необходи-

1 Примечательно, что именно приведенная цитата из «Дяди Вани» используется в качестве иллюстрации употребления глагола обожать, когда он обозначает «близкое к боготворению чувство, внушаемое кемто или чем-то, кого <что> субъект ставит намного выше себя» [Апресян Ю. Д. 2009: 253].

206

Дело профессора Серебрякова

мо сопутствующие обожествлению составляющие – страх

ислепую веру в ум: «…она обожала отца, боялась и верила в его необыкновенный ум» (C IX, 199). В «Дяде Ване» находим эти же самые черты религиозности Марии Васильевны: «священный ужас», внушаемый «божеством», и вера в непогрешимость ума профессора. Однако образы самих «божеств» – архитектора и Серебрякова – разнятся. Образ архитектора Полознева представляет процесс «обожествления», осуществляемый «сверху», самим «верховным» существом: так, об отце сказано, что он сам «обожал себя». Кроме того, архитектор пытается последовательно осуществлять процесс управления окружающими, превращая их в верующих, что воплощается в реализации ряда исходных метафор – дороги, спектакля, строения. (См. подробно в [Щаренская 2016].)

Серебряков в «Дяде Ване» намного менее «масштабная»

именее «серьезная» фигура. Он, вне всякого сомнения, относится к самому себе с достаточным пиететом, что выражается уже в презрении к своим деревенским родственникам: «…каждый день видеть тут глупых людей, слушать ничтожные разговоры...» (C XIII, 77) «Самообожествление» профессора проявляется в его пространственном ощущении своего бытия в деревне: он чувствует себя так, как будто он «с земли свалился на какую-то чужую планету» (C XIII, 98). Падение соответствует первоначальному положению вверху, хотя, естественно, Серебряков вовсе не говорит о себе как о небожителе. То, что он в городе, среди «почтенных товарищей» чувствовал себя на земле, по всей вероятности, свидетельствует о его уверенности в правильности своей прежней жизни. «Божественность» профессора имеет выход и в дорожную метафору. Так, Войницкий говорит, что профессор «шагает, как полубог» (C XIII, 67).

Сакрализация того или иного лица не замыкается исключительно в состояние интеллекта, она естественным образом имеет выход в жизнь, т. е. в поведение верующего. Обожествление кого-либо обязательно должно определить все поступки, все поведение человека. Именно это происходило и проис-

207

Глава 3

ходит с Марией Васильевной, которая безоговорочно принимает идею продажи имения. К этому она призывает и Ивана Петровича.

Однако сама Мария Васильевна окажется при продаже имения на улице. Это понимает прозревший Войницкий, и этого не хочет и не может понять его мать. Ее вера – это буквально слепая вера, не позволяющая видеть очевидного. Эта вера сводится к чужому знанию и исключает самостоятельность мышления.

«Ученая» Мария Васильевна, не являющаяся матерью своим детям, но читающая «умные книжки», связана с неким Павлом Алексеевичем, от которого получает письма и его новые брошюры. В библейском контексте, созданном совокупностью всех имен, этот внесценический персонаж должен соотноситься со святым Павлом, признанным первоверховным апостолом наряду с Петром. При этом изменения содержания его писаний соответствуют изменениям в судьбе библейского прообраза. В имени Павла Алексеевича также проявляется воинственный метафорический компонент, от ἀλέξω – «защищать», «отражать». Павел Алексеевич пишет из Харькова, куда скоро отправится и Серебряков, а сама Мария Васильевна останется в имении Веры, благодаря своему сыну, хотя, естественно, ничего из произошедшего не поймет.

2. Новое родство

Жизненная карьера профессора Серебрякова, как мы уже заметили, выглядит как метафорические битвы с обретением генеральского чина и новых родственных уз с семьей сенатора. Такое родство дал ему второй брак, женитьба на Елене Андреевне. В соответствии с «достижениями» Серебрякова его образ в обеих пьесах формирует лексика, изображающая жизнь в картинах воинской службы и суда. Следствиями воинской и судебно-правовой метафор являются слова служить, права, протестовать и проч. Это хорошо видно в начальной

208

Дело профессора Серебрякова

сцене второго действия, где рядом с профессором, страдающим от подагры, находится Елена Андреевна.

Страдающий от боли и сознания своей старости Серебряков хочет внимания, сочувствия и помощи. Примечательно, что, очнувшись от дремоты, он думает, что рядом Соня, – от Сони естественней ждать милосердия, и даже как бы удивляется, что это Елена Андреевна:

Серебряков (очнувшись). Кто здесь? Соня, ты? Елена Андреевна. Это я.

Серебряков. Ты, Леночка... (С XIII, 75)

Профессор обращается к жене мягко, страдания смягчают его, и он, очевидно, надеется, раз уж верная жена рядом, на такую же ответную мягкость. Мягкость фонетически, как мы уже обращали внимание, выражает диезная тональность. Звучание реплик Елены Андреевны бемольное или же пустое, атональное, холодное, констатирующее и безнадежное. Холод пронизывает первое же обращение к Серебрякову полным именем Александр, как бы напоминающее ему о его «воинском» мужестве. В «Лешем» Елена Андреевна затем обращается к мужу уменьшительно-ласкательным именем Саша (C XII, 147, 150), в «Дяде Ване» этого нет. Фразы Елены Андреевны короткие, слова зачастую односложные, причем самые неприятные для профессора: стар, устал (см. «Усталость профессора Серебрякова»). Та часть диалога, в которой в репликах Серебрякова прорывалась надежда на смягчение ситуации и своей судьбы, заканчивается тем, что он соглашается с правотой Елены Андреевны:

Серебряков. <…> Конечно, ты права. Я не глуп и понимаю. Ты молода, здорова, красива, жить хочешь, а я старик, почти труп (С XIII, 76).

Правота Елены Андреевны отзывается правом, для которого существует только вина и закон. Предшествующая приведенной реплике Серебрякова фраза Елены Андреевны как раз констатирует собственную вину профессора в наступившей старости (старость профессора при этом не физическая, а духовная):

209

Глава 3

Елена Андреевна. Ты говоришь о своей старости таким тоном, как будто все мы виноваты, что ты стар (C XIII, 76).

По нормам права вина Серебрякова доказана, и профессор признает конечность выводов Елены Андреевны («конечно»). Но он сопротивляется, напоминает свою жизнь-службу:

Серебряков. <…> неужели я даже в старости не имею некоторого права на эгоизм? Неужели я не заслужил? (C XII, 147)

Серебряков. <…> неужели я даже в старости не имею некоторого права на эгоизм? Неужели я не заслужил? Неужели же, я спрашиваю, я не имею права на покойную старость, на внимание к себе людей? (C XIII, 76)

Елена Андреевна отвечает профессору в терминах судопроизводства: «Никто не оспаривает у тебя твоих прав»; «Никто

утебя твоих прав не оспаривает» (C XII, 48; C XIII, 76). «Правовая» окраска ответной реплики Елены Андреевны

особо заметна благодаря повторению конструкции с хиазмом, позволяющим выдвинуть в сильную позицию каждое слово. Между этими фразами Елена Андреевна закрывает окно, делая то, чего Серебряков не хотел: ему «душно». Елена Андреевна как будто захлопывает его в мышеловке, не оставляя никакой надежды на спасительный глоток воздуха.

Серебряков претендует на внимание людей на основании «права», но право здесь бессильно. Нужна человечность, жалость, нужно что-то близкое, домашнее, освобождающее от всяких «прав». Для Елены Андреевны все это «домашнее» не понятно – неслучайно она не в состоянии расслышать просьбу о Батюшкове. Елена Андреевна говорит на языке права, что отчетливо проявляется и в сцене с Астровым, которого она хочет «допросить».

Все говорящие на языке права становятся друг для друга мучителями. Причем мучения эти безысходные, неизбежные, обозначающие неминуемый «конец». Эта окончательность слышна в постоянно повторяющемся вводном конечно, связанном с темой смерти и тянущем за собой наполненную соответствующим смыслом аллитерацию на ч:

210