От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Доктор Астров

Важно отметить, что хотя песня Астрова по своему содержанию «разухабистая» [Тамарли 2012: 33], но поет он ее «тихо», что говорит о неутраченной способности к самоконтролю, рефлексии, пониманию того, что происходит с ним и как это может отозваться на окружающих. Определенная сдержанность Астрова в выражении своего «космического» состояния показывает свойственную ему ответственность. Очевидно, что ответственность произрастает из его «малых» дел.

И все же Астров предстает в состоянии разрушения собственной красоты. Так, в сцене с песней его одежда – одна из составляющих человеческой красоты – в беспорядке: он «без жилетки и галстука». Внутреннее состояние доктора – его душу и мысли, которые должны быть прекрасны, как и одежда, показывают его реплики в диалоге с Войницким. Диалог этот также «диагностирует» и последнего. Проанализируем этот диалог.

Астров совершенно безжалостно относится к болезни Серебрякова, как если бы тот и был настоящим микробом, и не допускает никакой жалости в Войницком, который, при всей своей ненависти к профессору, отнюдь не лишен человеческого отношения:

Астров. Роскошная женщина. (Осматривает склянки на столе.) Лекарства. Каких только тут нет рецептов! И харьковские, и московские, и тульские... Всем городам надоел своею подагрой. Он болен или притворяется?

Войницкий. Болен.

Пауза.

Астров. Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли?

Войницкий. Оставь меня (С XIII, 81).

Иван Петрович, как видим, не соглашается: он не отрицает своей жалости к профессору, а просит Астрова его «оставить». Это – внутреннее сопротивление напору астровского «беса», захватывающего его душу. Недоброе поведение Ивана Петровича в сцене с Серебряковым делает этот захват возможным.

121

Глава 2

Очень груб Астров, говоря об отношении Войницкого к Елене Андреевне:

Астров. А то, может быть, в профессоршу влюблен? Войницкий. Она мой друг.

Астров. Уже?

Войницкий. Что значит это «уже»?

Астров. Женщина может быть другом мужчины лишь в такой последовательности: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.

Войницкий. Пошляческая философия (C XIII, 81).

Слыша эти грубости, Войницкий, с его возвышенным отношением к красоте, сопротивляется сильней, давая отпор слишком разошедшемуся Астрову, и тут уже сам Астров соглашается и, как бы смиряя в себе беса, признает, что становится «пошляком». В изложении им дальше своей философской системы, мыслей о громадной пользе явно присутствует определенная доля самоосуждения. Именно поэтому гром его речей стихает в наигрывании Телегина.

Подпитка для Астрова в его «месячной» фазе игры – это, как мы уже заметили, алкоголь, «огненное» топливо для его печки. Игра Астрова-месяца, поддерживаемая таким вливанием, – это своего рода визуализация картины космического «прилива». Это одновременно и «прилив луны», и отражение его на состоянии человека. Астров «навеселе» в начале сцены и хочет выпить потом, когда изложил уже Войницкому свою тайную философию. Здесь бес в нем, как мы видели, несколько притих – под присутствующим все-таки контролем самого «хозяина», противостоящего домашнему беспорядку. Тихое наигрывание Телегина совсем было уже успокоило гром астровских речей о пользе для человечества, поэтому Астрову опять нужна подпитка. Он говорит: «Выпить бы надо». И приглашает Войницкого ехать к нему. Это не что иное, как испытание, искушение для безмерно уставшего и несчастного Ивана Петровича. В случае его согласия это означало бы метафорическую гибель. Сюжет ее дается в образах дорожной

122

Доктор Астров

метафоры. В реплике Астрова целый ряд глаголов движения, при этом их расположение показывает увеличение скорости после предполагаемого принятия коньяка1 – сначала герои пойдут, а затем поедут:

Астров. <…> Выпить бы надо. Пойдем, там, кажется, у нас еще коньяк остался. А как рассветет, ко мне поедем. Идёть? У меня есть фельдшер, который никогда не скажет «идет», а «идёть». Мошенник страшный. Так идёть? (С XIII, 82)

В реплике Астрова примечателен глагол в просторечной форме – идёть, который на поверхностном уровне выполняет функцию частицы, выражающей согласие. На глубинном уровне здесь важна глагольная семантика, связанная с обозначением движения, причем пешего, которое согласуется с метафорической картиной жизни как хождения под богом. Однако просторечная форма глагольной частицы меняет означающее знака, «портит» его звучание, что должно иконически сигнализировать о таком же изменении означаемого. Знак с глагольной семантикой превращается в симулякр, и его употребление, как показывают слова Астрова, – это результат мошенничества.

Астрономическая метафора в приглашении Астрова добавляет световую деталь. Астров распоряжается ехать к нему, «как рассветет». Понятно, что Астрову-месяцу противопоказано дневное время, ему нужна тьма, и на рассвете, т. е. когда месяц еще виден на небе, он должен скрыться в свои невидимые за горизонтом пределы.

В этот момент входит Соня. Что означает ее приход для Войницкого и для Астрова? Для Ивана Петровича – освобождение от миражей. То, что он уже видит миражи и соби-

1 Сам напиток – коньяк – посредством парономасии коньяк – конь, очевидно, связан с движением с высокой скоростью. Парономасию коньяк – конь Людмил Димитров видел в «Вишневом саде», связывая образ Лопахина, купившего сад, с апокалиптическим всадником [Димитров 2005: 398]. В «Лешем» в соответствующей сцене Федор Иванович предлагал Войницкому шартрез (С XII, 154).

123

Глава 2

рается ими жить, показывает захваченность его астровским «астрономическим» началом. Но в этот момент он получает необходимую «водную подпитку»: на это намекает ремарка с метафорическим наречием жадно:

Войницкий. <…> Милая моя... (Жадно целует ее руки и лицо.) Сестра моя... милая сестра моя... (С XIII, 82)

Интересно наличие в ремарке притяжательного местоимения вместо соответствующего имени – присутствие такой формы аналогично использованию личного местоимения в паратексте чеховской драмы [Доманский 2014: 55]. Местоимение поддерживает эпический уровень в организации подобных чеховских контекстов, который вкупе с двумя другими – номинацией персонажа и самой ремаркой, сопровождающей действие, транслирует «исключительное событие» [там же]. С таким исключительным событием мы сталкиваемся и в анализируемом эпизоде «Дяди Вани», где притяжательное местоимение может отсылать одновременно и к Соне, и к Вере.

Для Астрова появление Сони дает надежду на спасение. Заметим, что Соня застает его в таком виде, который означает очень опасное для самого Астрова состояние. Между тем Соне удается очень многое. Астров сам, «увидев входящую Соню», извиняется за свой внешний вид: «Извините, я без галстука». Он уходит, но Соня стучит к нему в дверь. Эта деталь основана на важнейшей парономасии пьесы, о которой писал Даглас Клэйтон: дверь паронимически связана с Верой и буквально звучит как императив верь. Соня затем говорит Елене Андреевне в их диалоге третьего действия, что она смотрит на дверь и ждет Астрова: «Я смотрю на дверь, жду, мне кажется, что он сейчас войдет» (C XIII, 92). Здесь скрывается метафорическая картина вхождения Астрова в необходимое для него спасительное состояние: ему нужно войти в дверь, войти в «веру» – как правильное, жизненно необходимое нравственное пространство.

Во втором действии, когда Соня стучит в дверь, Астров именно входит. До этого он находится «за дверью», т. е. за

124

Доктор Астров

пределами веры, однако и не так далеко. Астрову нужно некоторое время, чтобы войти в дверь навстречу стучащей Соне. Он входит «немного погодя».

Астров (за дверью). Сейчас! (Немного погодя входит: он уже в жилетке и в галстуке.)

Соня сразу, очень решительно говорит о том, чтό вводит Астрова и вместе с ним Ивана Петровича в состояние гибели:

Соня. Сами вы пейте, если это вам не противно, но, умоляю, не давайте пить дяде. Ему вредно (С XIII, 92).

Примечательно слово вредно, фонетически представляющее собой парономасию в форме неполного хиазма по отношению к дверь. Фигура изображает направление, противоположное вхождению в дверь, в «веру», т. е. уход, удаление от спасительной двери. Хиазм нарушает отношения Ивана Петровича с жизненно важным «дверным» началом, однако не разрушает их. «Разрушительно» звучит наречие противно. Оно образует резкий диссонанс по отношению к паронимически сглаженной теме дверь – вредно. Диссонанс выявляет положение Астрова в «астрономической» фазе его жизни: оно определяется и внутренней формой слова противно, и его неприятным звучанием, и соответствующей семантикой, говорящей о крайне неприятном, отвратительном.

Слова Сони действуют на Астрова достаточно отрезвляюще, и он дает обещание, что они больше пить не будут: «Хорошо. Мы не будем больше пить». Местоимение мы здесь в точности соответствует просьбе Сони: Астров не будет пить только вместе с Иваном Петровичем, сам же он, зная «месячные» фазы своей жизни, отказаться от алкоголя не может, что и видно вскоре, когда он выпивает рюмку. От бесовского разгула, таким образом, застрахован только «дядя Ваня».

Дав слово не пить с Войницким, Астров не отказывается от своего намерения уехать до рассвета. Ехать, естественно, теперь он собирается уже без Войницкого, остановленного Соней, один:

125

Глава 2

Астров. Я сейчас уеду к себе. Решено и подписано. Пока запрягут, будет уже рассвет.

Соня. Дождь идет. Погодите до утра (C XIII, 83).

Просьба Сони погодить до утра означает остановиться на достаточно длительное время. Точное его определение – до утра – показывает, что отъезд Астрова произойдет уже не на рассвете, а позже, утром, когда месяца на небе нет. Соня вообще, в отличие от Елены Андреевны, лишает Астрова «астрономической» и тем самым «романтической» составляющей его жизни. Так, если увлекшаяся Елена Андреевна видит в нем «месяц ясный», то Соня называет его вместе с подпавшим под его влияние Войницким «ясным соколом»:

Соня. А ты, дядя Ваня, опять напился с доктором. Подружились ясные соколы (C XIII, 82).

При этом никакого восхищения «соколиным» полетом Соня не выражает. Сонина метафора – это ирония, реально оценивающая поведение «соколов»1.

1 Реализацию «соколиной» метафоры в ироническом переосмыслении можно увидеть в одном из ранних чеховских рассказов под названием «На гулянье в Сокольниках»: 1 мая, Сокольники, «гулянье в разгаре», дама в голубой шляпке пытается усовестить своего «незаконного», который «пьян жестоко», она конфузится перед публикой, но вокруг – только «пьяные лица», все «качаются и клюют носом» (С III, 237, 239). Метафорическое сопоставление в рассказе осуществляется посредством метонимии (название места, где устраиваются гуляния) и парономаси, или, точнее, посредством фигуры еще более явного подобия слов – гомеологии, корневого повтора: Сокольники – соколы. Метафора поддерживается рядом «птичьих» деталей рассказа, к которым, в частности, относится и устойчивое выражение клевать носом. «Соколиный» образ центрального персонажа, очевидно, основывается на пародийном представлении сюжета сказки о Финисте – Ясном соколе, явной отсылкой к сказке служит реплика дамы о том, что «незаконный» у нее – «с ветру» (С III, 238). Образ сокола-жениха, вероятно, может проецироваться и на Астрова и Войницкого – с учетом любовной линии пьесы, «законных» и «незаконных» отношений персонажей. Астров при этом должен выглядеть «законным» женихом Сони, который «с ветру» – «незаконно» – захвачен Еленой Андреевной.

126

Доктор Астров

Сопоставление метафор с компонентами месяц и сокол показывает разницу в пространственном положении Астрова через призму двух взглядов: Астров-сокол пространственно явно ниже Астрова-месяца. Кроме того, соколу, в отличие от месяца, вовсе не нужна тьма. Отношение к Астрову Сони, таким образом, ориентирует его на изменение жизни, что для него означает возможность спасения. Однако в жизни доктора Астрова появляется Елена Андреевна.

1.3. Остановка у буфета

Елена Андреевна и Соня, как мы отметили, по-разному представляют себе Астрова. И тот и другой взгляд имеют под собой основания и соответствуют особенностям его внутреннего мира, сложному сплетению работы интеллекта, совести, духовных устремлений. Разное отношение к Астрову Сони и Елены Андреевны способствует выдвижению в нем на первый план разных сторон его души. Для самого Астрова это означает вопрос жизни и смерти.

Елену Андреевну в Астрове влечет «романтика» его больших дел. Совершенно логично при этом, что она поддерживает и его образ жизни, и сопутствующие ему алкоголь и, как ей кажется, грубоватость («бывает грубоват»). Елена Андреевна, укрупняя масштабы жизни Астрова (громадные расстояния), вообще смягчает проявления «астрономического» начала

внем. Соня же, видя не космические дали, не явление месяца миру, а «соколиный» разгул, называет поведение доктора предельно точно. Эту разницу четко показывают лексемы пьет (Елена Андреевна) и напились (Соня). Сам Астров говорит о себе, что он «напивается» («напиваюсь так один раз

вмесяц»), и это подтверждает справедливость отношения Сони и критический взгляд доктора на самого себя.

Привлекает прекрасную Елену в жизни Астрова и то, что, по сути, несовместимо с жизнью. Так, очень показательно, что она выделяет доктора из тех людей, которые «только и знают, что едят, пьют, спят» (С XIII, 93). Но есть, пить, спать –

127

Глава 2

если абстрагироваться от привычного смысла, связанного с негативной оценкой всего мещанского и обывательского, – означают самые насущные и необходимые для поддержания жизни действия. Это физически необходимые вещи, столь же важные, как хозяйством заниматься, лечить и учить (см. «Мало ли дела?»).

Доктор Астров как раз страдает от того, что не имеет возможности есть, пить и спать. Это очень хорошо показывает фразеологическая единица маковая росинка с синкретичным образом этой самой маковой росинки, включающей и пищу, и воду, и сон. В рассказе доктора об одном из дней своей медицинской практики, как мы помним, говорится, что у него «маковой росинки во рту не было» (С XIII, 64). Няня Марина, понимая, что Астрову необходимо поддержать жизненные силы, дает ему чай: «Кушай, батюшка!» (С XIII, 63) Это первая реплика в пьесе, и она имеет отношение именно к образу Астрова, что, видимо, соответствует тому, что этот герой попадет в фокус представленной в пьесе трагической ситуации. Обычная просторечная сочетаемость глагола кушать с существительным чай важна своим синкретичным смыслом, подобным маковой росинке. Соня, как и Марина, заботится о том, чтобы Астров поел. В первом действии она рада, что он, вызванный в дом по причине болезни Серебрякова, пообедает у них «кстати»:

Соня. Так вот кстати и пообедаете. Мы теперь обедаем в седьмом часу (С XIII, 69).

Заметим, что пообедать Астрову не удается, несмотря на то что в доме, из-за вмешательства в деревенскую жизнь Серебряковых, обед сдвинут на более позднее время. Причина заключается в «заработанности» Астрова, «фабричном» образе его жизни: за ним приезжает работник и требует его на фабрику. Заработанность оборачивается несвободой доктора и соответствует ускоренному движению его жизни:

Работник. Господин доктор здесь? (Астрову) Пожалуйте, Михаил Львович, за вами приехали (С XIII, 71).

128

Доктор Астров

Надежда на обед связана с остановкой доктора в доме Войницкого, и «отголоски» этой возможной остановки звучат в слове Сони кстати (к-стать-и). Сам Астров надеется у Войницких выспаться «quantum satis»:

Астров. <…> Зато уж останусь у вас до завтра и, по крайней мере, высплюсь quantum satis (С XIII, 71).

Второе слово латинской формулы созвучно русскому кстати, но это не более как созвучие, парономасическое подобие, соответствующее астровскому «приблизительному» пониманию необходимости остановиться.

На какое-то время Астров останавливается в доме Войницких во втором действии, в грозовую ночь, что происходит благодаря Соне. В этот момент он ест, что, подчеркнем еще раз, необходимо для поддержания жизни. Сцена происходит у буфета. Соня находит в буфете еду и предлагает ее Астрову:

Соня. Я люблю по ночам закусывать. В буфете, кажется, чтото есть. Он в жизни, говорят, имел большой успех у женщин, и его дамы избаловали. Вот берите сыр (С XIII, 83).

Сцена у буфета, имеющего непосредственное отношение к еде, очень важна. «Еда издревле наделялась символическим смыслом. Совместный прием пищи всегда являлся символическим выражением доверия, сближения людей. И в разговоре, который происходит между Соней и доктором, Астров откровенно говорит о себе» [Кондратьева, Ларионова 2012: 106]. Кроме этого несомненного и очень важного сближения Сони и Астрова, обратим внимание на ту еду, которую она ему дает, – это сыр.

Соответствующий словесный знак – сыр – важен и своим звучанием, и своей денотативной стороной. Фонетически слово созвучно характеристике Марины, весьма заметной по причине своей оригинальности, – «сырая, малоподвижная старушка» (С XIII, 63). Денотат «сыра» соответствует представлению о твердом продукте, содержащем в себе необходимую влагу. Сыр синкретичен, как маковая росинка и чай. Однако сыр – это настоящая, ощутимая еда, столь необходимая сей-

129

Глава 2

час Астрову, который в этот день «ничего не ел, а только пил» (С XIII, 83). Питье, алкоголь – беда для Астрова, вопреки тому что немного позже скажет о нем Елена Андреевна: «Он пьет, бывает грубоват, – но что за беда?» (С XIII, 88) Астрову в грозовую ночь, на которую приходится критический момент его «месячного» цикла, требующий в качестве необходимого источника и подпитки алкоголя, нужна не жидкость, влага, а именно еда, способная успокоить, укрепить, остановить его пришедшую в излишнее движение душу. В сыре как раз больше твердости, нежели влаги – вполне достаточной сейчас для Астрова.

Еда, общение с Соней немного успокаивают Астрова. Однако примечательно, что еда у буфета заставляет их стоять, вместо того чтобы сесть, что обязательно бы произошло, если бы они оказались у стола. Действие, кстати сказать, происходит в столовой, следовательно, стол там должен быть, однако Соня и Астров все же останавливаются у буфета.

К столу они подойти не могут по причине того, что действие происходит ночью. Ночью возможна не полноценная еда, трапеза, а только закуска, что и показывают слова Сони: «Я люблю по ночам закусывать». И Астрову ночью тоже может быть предложена только закуска: «Хотите закусить?» (С XIII, 83) В привычке Сони закусывать по ночам просматривается метафорическое стремление поддержать свою жизнь в ночное, т. е. трудное, опасное для человека, время. При этом закуска ночью особо действенна для того, кто в течение дня не нарушает нормальный порядок жизни: работает, ест и пьет (чай) – такова Соня. Еда и чаепитие требуют длительной остановки, сидения за столом, за нормальной трапезой. Что такое ночная закуска для Астрова, жизненные силы которого истощены его постоянным безостановочным движением? Для него это полумера, «скорая помощь», на какое-то время отдаляющая возможный «летальный исход», если жизнь не обретет нормальный порядок.

Ночью, причем особо беспокойной, с разыгравшейся непогодой, во время своей опасной «месячной» фазы, Астров в

130