От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

ГЛАВА 1

MANET OMNES UNA NOX, или ВСЕ МЫ ПОД БОГОМ ХОДИМ?

1. Война и мир

Одно из самых очевидных отличий «Дяди Вани» от предшествующего ему «Лешего» заключается в том, что это «бескровная» (Маяковский) пьеса. В «Лешем» же, хоть и за сценой, кровь проливается, обрывается человеческая жизнь. Вместе с тем и в «бескровной» пьесе герой также собирается покончить с собой, однако по какому-то стечению обстоятельств вместо этого покушается на убийство, стреляет, промахивается, в гневе бьет револьвером об пол; мысли о самоубийстве тем не менее его не покидают, но его револьвер прячут, тогда он похищает у доктора морфий. Фамилия героев двух пьес общая – Войницкий. Метафоричность этой фамилии очевидна [Коренькова 2018: 220], она связана с воинственностью героя и происходящими в обеих пьесах «военными действиями». Несмотря на то что в «Дяде Ване» ничья кровь не проливается, этих военных действий даже больше, некоторые из них разыгрываются на сцене: Елена Андреевна борется с Войницким, пытаясь отобрать у него револьвер, враг – Серебряков – спасается бегством, Войницкий стреляет.

Все происходящее и на сцене, и за сценой в «Лешем» и

в«Дяде Ване» поддерживается военными метафорами, вкрапленными в языковую ткань текстов. При этом их больше, они очень заметны и имеют более ощутимый «удельный вес»

впервой пьесе. В «Лешем» военные метафоры могут проявляться в исключительно ярких словесных образах с очевидной метафоричностью. Такие словесные образы сконцентри-

рованы вокруг Федора Ивановича Орловского, персонажа

в«Дядю Ваню» не перешедшего (но оставившего свои следы

вобразе Астрова). Фамилия его основана на птичьей метафоре, а военная метафорика характеризует ухаживания Федора

21

Глава 1

Ивановича за Еленой Андреевной. Метафоричность при этом подчеркивается, что достигается как развернутой формой аналогии, так и яркостью образа:

Федор Иванович. <…> Господа, никогда не влюбляйтесь в замужних женщин! Честное слово, лучше быть раненным в плечо и в ногу навылет, как ваш покорнейший слуга, чем любить замужнюю... Такая беда, что просто... <…>

Захотел я, чтоб ружье мое не давало осечки, оно и не дает. Захотел я, чтоб барыня меня полюбила, – она и полюбит» (С XII, 137– 138).

Федор Иванович. <…> я каждый день бомбандирую ее письмами (С XII, 138).

Воинственность Федора Ивановича и его «военные притязания» на взаимность отличающейся необыкновенной красотой Елены Андреевны, замужней дамы, – это явная отсылка к античному сюжету о Елене и Троянской войне. При этом, как показал Лоуренс Синелик, персонажи «Лешего», а затем и «Дяди Вани» проецируются на античность не в ее классическом варианте, а в виде оперы-буфф Жака Оффенбаха «La belle Hélène» («Прекрасная Елена»)1 [Синелик 2018].

Оффенбах и либреттисты Л. Галеви и А. Мельяк, создавая античные образы, намекали на французское общество времен Второй империи, и Елена Троянская воспринималась как воплощение женщины высшего буржуазного круга (или даже всей крупной буржуазии) [там же: 93]. La belle Hélène чувствовала себя «пассивной заложницей истории» и жаловалась на судьбу по причине своего сомнительного происхождения и положения первой красавицы в мире [там же]. На «сомнительное происхождение» современной Hélène намекал миф о рождении античной Елены от Лебедя и Леды. Французская Елена Троянская, пытаясь сохранить свою безупречную нравственность, обещала себе не отвечать на любовь Париса,

1 Лоуренс Синелик указывает, ссылаясь на письмо брата Чехова Ивана, что «Прекрасная Елена» была первым спектаклем, который Чехов видел в Таганроге [Cинелик 2018: 89].

22

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

однако, предчувствуя свое неминуемое падение, объясняла это волей богов. Мораль оперетты Оффенбаха, если не воспринимать все ее действо как шутку, можно свести к тому, чтобы жить, угождая Венере, смеясь и веселясь. Весьма большая популярность «Прекрасной Елены» у российской публики была свидетельством ее готовности не отвергать легкий, фривольный стиль жизни.

В «Лешем» Чехова предстает уже российская Елена Троянская. Она сохраняет свою добродетель и, в отличие от своей знаменитой предшественницы и греческого, и французского образца, отечество с Парисом не покидает. Однако с ней, в соответствии с историей Елены, связаны военные действия и попытка похищения. Вокруг нее ходят свои «ахейские мужи»: это, как мы уже сказали, Федор Иванович и Войницкий, который тоже влюблен в прекрасную Елену Андреевну1. Однако они очень разные, и отношение их к Елене Андреевне тоже разное. Первый действительно под стать достойному античному воину, одному из царственных вождей, принявших участие в Троянской войне: Федора Ивановича, одетого в поддевку «из отличного сукна», украшает «массивная золотая цепь с брелоками», на пальцах у него «дорогие перстни», а медали и ордена – словно знаки участия в былых великих битвах. Поддевка – это уже, естественно, знак русской жизни, хотя отличное сукно должно выдавать «царственный» статус Федора Ивановича. Войницкий, в отличие от Орловского-младшего, лишен не только внешней военной атрибутики, но и воинственного отношения к «виновнице всех бед». Войницкий – обожатель. Если храбрый воитель Орловский, домогаясь Елены Андреевны, ведет с ней войну, как показывают метафоры его «ухаживаний», то Войницкий видит в ней едва ли не что-то неземное:

Елена Андреевна. <…> Не смотрите на меня так, я этого не люблю.

1 С тем, что Войницкий имеет отношение к античному сюжету, согласен П. Н. Долженков, подтверждая также и справедливость точки зрения Л. Синелика [Долженков 2014].

23

Глава 1

Войницкий. Могу ли я смотреть на вас иначе, если я люблю вас? Вы мое счастье, жизнь, моя молодость!.. Я знаю, шансы мои на взаимность равны нолю, но мне ничего не нужно, позвольте мне только глядеть на вас, слышать ваш голос... (С XII, 144–145).

Елена Андреевна недовольна взглядом Войницкого. Его ответная реплика показывает, что взгляд этот весьма платонический, вообще, быть может, даже сводящий зрительное к слуховому, к голосу. Голос – это та деталь, которая в русской поэзии придавала образу возлюбленной божественность, возносила ее на небесный пьедестал. Так, «голос нежный» долго «звучал» «в томленьях грусти безнадежной» герою пушкинского «К А. П. Керн», а сама героиня являлась не как возлюбленная, а как «гений чистой красоты», без «примеси» женской обольстительности. Аналогично для лирического героя Лермонтова «звучал» голос таинственной незнакомки – «отрадный, как мечта», и герой создавал свой собственный бесплотный образ возлюбленной, свое «бесплотное виденье», которое ласкал и любил («Из-под таинственной холодной полумаски»).

Восприятие Войницким Елены Андреевны подготовлено его отношением к своей покойной сестре, воплощавшей все самые лучшие человеческие качества и ставшей для него божеством (в «Дяде Ване» покойная сестра Войницкого получит символическое имя Вера). Храня в памяти образ прекрасной сестры, Войницкий с подобным обожанием относится и к Елене Андреевне, хотя, конечно, горько сожалеет, что она не его жена. Однако по большей части любовное чувство Войницкого к прекрасной Елене бесплотно. Такое же отношение к Елене Андреевне сохранится и у Войницкого в «Дяде Ване» [Витинс 2018: 298]. Платоническое чувство Егора Войницкого подтверждается тем, что он с негодованием отвечает Федору Ивановичу, заподозрившему его влюбленность в Елену Андреевну и отзывающемуся о ней в весьма развязном тоне, что она для него друг. Орловский же, знающий уездные сплетни о романе Войницкого с профессорской женой, угрожает ему, при этом в соответствии с «античными» связями образа Федора

24

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

Ивановича его угрозы воплощаются в виде известного сюжета из жизни Спарты:

Федор Иванович. А то, может быть, в профессоршу влюблен? А? Что ж! Это можно... вздыхай... только послушай: если в сплетнях, вот что по уезду ходят, есть хоть одна сотая доля правды и если я узнаю, то не проси милости, сброшу тебя с Тарпейской скалы...

Войницкий. Она мой друг. Федор Иванович. Уже?

Войницкий. Что значит это «уже»?

Федор Иванович. Женщина может быть другом мужчины только под таким условием: сначала приятель, потом любовница, а затем уж друг.

Войницкий. Пошляческая философия (С XII, 153–154).

Образ Войницкого, с его платоническим обожанием Hélène, также может быть прочитан через античный сюжет в пародийной трактовке Оффенбаха. Лоуренс Синелик указывает, что Войницкому передаются некоторые функции старого Менелая, причем это наиболее очевидно даже в «Дяде Ване», где сцена, когда Войницкий застает Елену Андреевну с Астровым, сходна с несвоевременным возращением Менелая домой1. Синелик же замечает и то, что Войницкий постоянно называет Елену Андреевну Hélène [Синелик 2018: 98]. Если Войницкий – Менелай, каким он предстает у Оффенбаха в отношениях с Hélène, то ему нечего опасаться быть сброшенным Орловским с Тарпейской скалы. Сам же «законный Менелай», т. е. профессор Серебряков, может быть сброшен со скалы на таких же «законных основаниях» спартанской жизни:

Федоp Иванович. Не понимаю такого существования. Говорят, что древние греки бросали слабых и хилых детей в пропасть с горы Монблана. Вот таких бы надо бросать!

1 Интересно, что в этом же действии «Дяди Вани» Соня говорит, что «дядя Ваня» ходит за Еленой Андреевной «как тень», это может быть отсылкой к короткому сольному номеру партии Менелая в «La belle Hélène» «Нет, не я – тень моя».

25

Глава 1

Войницкий (раздраженно). Не с Монблана, а с Тарпейской скалы. Какое грубое невежество! (C XII, 153)

Характерно, что Федор Иванович, с его развязностью, представляет гору во Франции, а Войницкий – старый Менелай – верен традиции и возмущен столь вольным и непочтительным отношением к античной истории: спартанскому ли царю не знать Тарпейской скалы? Кроме того, Войницкий, уже вне античного подтекста, вообще человек культурный, пишущий, не без художественного таланта, он мог бы написать роман (см. «Несостоявшийся роман Жоржа Войницкого»), поэтому ему претит «грубое невежество» Орловского. Характерно также, что Войницкого возмущает только незнание культурного контекста, но не само намерение Федора Ивановича расправиться с Серебряковым. Войницкий и сам готов с ним расправиться, что соответствует его воинственности, но оружие Егора Петровича, человека культурного, другое – это разговоры. Так, во втором действии он ночью, во время грозы, входит к страдающему от подагры Серебрякову с весьма немирным настроем. Серебряков не на шутку перепуган тем, что Войницкий его «заговорит». (Значение этого глагола меняется в «Дяде Ване», см. «Ночные разговоры».)

Образ «хилого ребенка» достается Серебрякову в наследство от оффенбаховского Менелая, который в своей ревности выглядит смешно, по-детски и которого пытается увещевать Агамемнон, напоминая, что он «не отрок». Также говорится и о ревности Серебрякова, которую скорее приписывает ему Войницкий (см. «Писатели и их герои»).

Сама Елена Андреевна, кто бы ни претендовал на роль мужа – Серебряков ли, Войницкий ли, таит в себе желание, очевидно навеянное французским «родством», хотя и явно прикрытое русской застенчивостью, иметь мужа помоложе1:

Соня. Скажи мне по совести, как другу... Ты счастлива?

1 Французский контекст любовной темы в максимальной степени воплощен в образе Раневской [Клэйтон 2005: 531‒532; Полоцкая 1992; Синелик 2018: 98].

26

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

Елена Андреевна. Нет.

Соня. Я это знала. Еще один вопрос. Скажи откровенно, ты хотела бы, чтобы у тебя был молодой муж?

Елена Андреевна. Какая ты еще девочка... Конечно, хотела бы! (C XII, 160)

Однако Елена Андреевна в «Лешем», как будто памятуя о вине своей античной предшественницы, очень озабочена тем, что в мире происходит война. В устах современной русской прекрасной Елены оценка состояния мира дается в виде известного метафорического понятия Гоббса «Война всех против всех»:

Елена Андреевна. Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и профессора; профессор раздражен, мне не верит, вас боится; Соня злится на отца и не говорит со мною; вы ненавидите мужа и открыто презираете свою мать; я нудная, тоже раздражена и сегодня раз двадцать принималась плакать. Одним словом, война всех против всех. Спрашивается, какой смысл в этой войне, к чему она?

<…> Елена Андреевна. Неблагополучно в этом доме. Вы, Жорж,

образованны и умны и, кажется, должны понимать, что мир погибает не от разбойников и не от воров, а от скрытой ненависти, от вражды между хорошими людьми, от всех этих мелких дрязг, которых не видят люди, называющие наш дом гнездом интеллигенции (C XII, 151).

Елена Андреевна, как видно, весьма здраво и справедливо судит о реальных проблемах жизни, состоящей не из античных битв, а из обычных «дрязг», отношений между хорошими людьми, в результате которых мир все-таки «погибает». На все эти дрязги, представленные в действии пьесы, некрасивые поступки, взаимные упреки, оскорбления, обиды, бесчисленные разговоры, превращающиеся в перепалки и ссоры, накладывается метафора войны, очень выпукло и понятно данная в гоббсовской фразе. Знающая о возможности войны и пекущаяся о мире, Елена Андреевна в «Лешем» берет на себя миротворче-

27

Глава 1

скую миссию и призывает к этому Войницкого: «Помогите же мне мирить всех! Одна я не в силах» (С XII, 151).

Она горой стоит за то, чтобы мир покоился на незыблемых основах и не знал разрушений:

Елена Андреевна. <…> Все бранят моего мужа при мне, не стесняясь моим присутствием. Все смотрят на меня с сожалением: несчастная, у нее старый муж! Всем, даже очень добрым людям, хотелось бы, чтоб я ушла от Александра... Это участие ко мне, все эти сострадательные взгляды и вздохи сожаления клонятся к одному. Вот, как сказал сейчас Леший, все вы безрассудно губите леса, и скоро на земле ничего не останется, точно так вы безрассудно губите человека, и скоро по вашей милости на земле не останется ни верности, ни чистоты, ни способности жертвовать собой. Почему вы не можете видеть равнодушно верную жену, если она не ваша? Потому что, прав этот Леший, во всех вас сидит бес разрушения. Вам не жаль ни лесов, ни птиц, ни женщин, ни друг друга (С XII, 144).

К погибели мира, как прекрасно понимает Елена Андреевна, умудренная «опытом далекого прошлого» и опытом недавним, французским, кроме всех дрязг, ведет и супружеская неверность, разрушение семьи. Кстати заметим, что после этого достаточно пафосного монолога и следующей затем реплики Елены Андреевны, явно выдающей ее «античное» происхождение, из сада раздаются крики «браво, браво», что подчеркивает театральную природу тирады о верности и негодования по поводу выражения любви к ней Федора Ивановича:

Елена Андреевна. Скажите этому Федору Иванычу, что он надоел мне своею наглостью. Это противно наконец. Смотреть мне в глаза и громко при всех говорить о своей любви к какой-то замужней женщине – удивительно остроумно!

Голоса в саду: «Браво! Браво!» (C XII, 144)

С одной стороны, эти театральные реплики заставляют искать аналогию с известными сюжетами, что весьма несложно сделать с учетом популярности в России Оффенбаха, с другой – содержат все-таки одобрение позиции новой Елены: Чехов

28

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

с моралью, которую можно извлечь из «La belle Hélène», отнюдь не соглашался, как, собственно, и другие русские писатели1. Кроме того, в репликах Елены Андреевны просматривается также явно присущая ей игра, уподобление ее жизни, поступков, мыслей искусству, т. е. театральность самой героини2. Театральная метафора, важная для образа Елены Андреевны и в «Лешем», и в «Дяде Ване», проявляется также в ряде следствий (см. «Дела доктора Астрова»).

Чтобы сохранить в мире мир, русская Hélène должна подавать всем пример безупречного поведения, и это в первую очередь касается поведения женщин:

Елена Андреевна. <…> мне все кажется, что если бы я изменила, то все жены взяли бы с меня пример и побросали бы своих мужей <…> (C XII, 165)

Однако саму Елену Андреевну при всей ее стойкости все-та- ки немного «потягивает в лес»: после своей блестящей тирады о верности и чистоте, заслужившей «одобрительные крики» из «зрительного зала», она вдруг вспоминает Лешего, который кажется ей очень милым:

Голоса в саду: «Браво! Браво!» Но как, однако, мил этот Леший! Он бывает у нас часто, но я за-

стенчива и ни разу не говорила с ним как следует, не обласкала его. Он подумает, что я злая или гордая (C XII, 144).

Но такого рода наклонности Елены Андреевны только намечены и в «Лешем» не развиваются. В лес Елена Андреевна

1См., например, об отношении к Оффенбаху в России СалтыковаЩедрина в [Строганов 2016]. Лоуренс Синелик также касается этого вопроса и говорит о неприятии Чеховым позиции опрокидывания моральных норм [Синелик 2018: 88, 99–100].

2Гэри Сол Морсон подчеркивает, что многие герои чеховских пьес «имитируют театральное действо», «поведение литературных персонажей», и эта театральность является центральной темой пьес Чехова, отсюда в них множество метатеатральных элементов. «Элементы эти показывают нам, почему мир – не театр и почему мы должны распознать фальшь, даже когда она похожа на спектакль» [Морсон 2018: 252].

29

Глава 1

попадает в ранней редакции, причем убегает из лесу к Дядину (см. «Среди отчаянной скуки»), а затем возвращается домой. Большую зависимость от своего естества обнаруживает Елена Андреевна в «Дяде Ване», где она получает поцелуй следующего Лешего – Астрова. Елене первой не позволено изменить роли русской Елены Троянской, выбравшей миротворческую стезю. Поэтому к ее внешней, «античной» красоте добавлена красота душевная, о чем весьма декларативно заявлено в реплике Дядина:

Дядин. Говорят, что супруга профессора, Елена Андреевна, которую я не имею чести знать, отличается красотою своих не только душевных, но и внешних качеств (C XII, 131).

«Говорят» в реплике Дядина – это словно «отзвуки» нравственности в погрязшем в недостойных сплетнях мире, и задача Елены Андреевны – спасти этот мир. К войне в ее ярко выраженном метафорическом варианте с соответствующей сюжетной линией ведет Федор Иванович. Однако его военные нападения отбиты, и он женится на Юле. Юля при этом, хотя и влюблена в Орловского, весьма далека как от античной, так и от французской любовной истории. С ее образом связана комическая деталь, отсылающая к Оффенбаху: зная, что Соня не любит Желтухина, она готова отдать ей двести овец, лишь бы та согласилась выйти замуж «за Ленечку» (C XII, 168). У Оффенбаха, по словам Париса, переодетого жрецом Венеры, Елена, чтобы умилостивить разгневанную богиню, должна отплыть с ним на Цитеру и там принести ей в жертву двести баранов. Юля, с ее индюшками и прочими хозяйственными заботами, в условиях «дефицита любви» возносит необходимую жертву. Она подходит на роль добродушной мещанки из Митилены, которой предпочла бы быть la belle Hélène, жалующаяся на свою судьбу1. Федор Иванович, пытавшийся развязать соответствующую сюжету

сзамужней красавицей войну, в конце пьесы разоружается

1Соответствующую реплику Елены см. у Лоуренса Синелика в его переводе [Синелик 2018: 93].

30