От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Дело профессора Серебрякова

введенного в предложение первое. Несоответствие мне и мы, по-видимому, нужно объяснить тем, что профессор, предлагая продажу имения, говорит обо всех его обитателях. Как это понять? С учетом того, что и Войницкий, и Соня всю жизнь прожили в деревне, речь не может идти о том, что они, как

ипрофессор, «для деревни не созданы». К совещанию приглашены также Мария Васильевна и даже Телегин и Марина. Почему приживал Телегин и Марина должны решать вопрос переселения? Видимо, смысл мы можно понять, если учитывать «планетарность» серебряковской идеи (а что как не планетарность может быть в деле продажи имения Веры/веры?). В таком случае речь идет о всеобщем переселении, которое затеял «ученый маг».

Однако для деревни не созданы профессор и его жена. Все остальные из присутствующих на совещании останутся в имении. Профессор получит достойный отпор, которого он не ожидал. Иван Петрович Войницкий, который решил покончить жизнь самоубийством, как и его предшественник Жорж, уходит в среднюю дверь.

Втретьем действии «Дяди Вани» три двери, как и в «Лешем». Однако в «Лешем» были задействованы все эти двери, которые визуализировали метафору верного и неверного направления (см. «Двери и направления»). В третьем же действии «Дяди Вани» в левую и правую дверь никто не входит

ине уходит, только в среднюю дверь уходит Войницкий, и за ним пытается туда же войти Серебряков. После этого следует выстрел. Очевидно, функции трех дверей в «Дяде Ване» не такие, как в «Лешем»: двери приобретают новое символическое значение.

Когда Войницкий уходит в среднюю дверь, профессор требует, чтобы он переселился в деревню, при этом указывает на среднюю дверь:

Серебряков. Господа, что же это такое, наконец? Уберите от меня этого сумасшедшего! Не могу я жить с ним под одною крышей! Живет тут (указывает на среднюю дверь), почти рядом со мною...

241

Глава 3

Пусть перебирается в деревню, во флигель, или я переберусь отсюда, но оставаться с ним в одном доме я не могу... (C XIII, 103)

То же самое было и в «Лешем». Указание Серебрякова на среднюю дверь подсказывает, что с ней пространственно связана деревня. Пространственная идентичность поддержана парономасией средняя дверь – деревня, основанная на близости мягкого, диезного консонантного комплекса. Парономасия дверь – деревня поддержана также семантически: дверь – деревянная, а «деревянность» при неверной, но напрашивающейся по причине очевидного фонетического сходства и реалий (двери из дерева, деревенские постройки деревянные) этимологии1 – это то, что присуще деревенской жизни. «Деревянность» деревенской жизни напрямую связана с деревьями, т. е. с лесами, за сохранность которых борются Хрущов и Астров. Однако в «Дяде Ване», как мы уже указывали вслед за Д. Клэйтоном, имеется еще одна, важнейшая парономасия дверь – Вера, которая накладывается на парономасию дверь – деревня. Значение дверей в «Дяде Ване» определено этими двумя парономасиями.

В четвертом действии, которое происходит в комнате Ивана Петровича, ремарка говорит о двух дверях. Очевидно, они соответствуют обычному распорядку деревенской жизни. Здесь есть работа и покой. Работа не должна загрязнить человеческое существование, нельзя дойти до мужицкого состояния. Не должно произойти того, что случилось с героем рассказа «О любви» Алехиным. Поэтому около правой двери в комнату Ивана Петровича «положен половик, чтобы не нагрязнили мужики»:

Налево – дверь, ведущая в покои; направо – дверь в сени; подле правой двери положен половик, чтобы не нагрязнили мужики (С XIII, 105).

Средняя дверь имеется только в гостиной, наряду с двумя другими по бокам. Эта дверь, как подсказывают паронома-

1 М. Фасмер такую этимологию отрицает. Слово деревня происходит от *дьрвьня/*дьрвьна, что значит ‘пашня’ [Фасмер 1986, т. 1: 501–502].

242

Дело профессора Серебрякова

сии, ведет в деревню и одновременно в пространство Веры. Создается ощущение, что три двери в гостиной в «Дяде Ване» похожи на двери иконостаса в православном храме, и средняя дверь ассоциируется с царскими вратами, а правая и левая –

сбоковыми проемами. Средняя дверь, ведущая в «алтарь», священное пространство, деревню Веры, – это, так сказать, максимум деревянности, деревенской мягкости, человечности. В среднюю дверь и уходит Войницкий, решив – по причине своей «деревенской», «дверной» мягкости – свести счеты с жизнью. Иван Петрович может зайти в эту дверь, туда за ним пытается войти Серебряков, вняв мольбе Елены Андреевны объясниться с Войницким и быть при этом с ним «помягче». Такого святотатства, осквернения святая святых, алтаря Веры, Войницкий стерпеть не может. И он защищает эту дверь, защищает деревенскую жизнь, в которой незыблемо присутствует, живет Вера.

Войницкий при этом демонстрирует тот «строй» деревенской жизни, который означает способность ее постоять за себя, защититься от всяких посягательств извне. Другими словами, в строе деревенской жизни проглядывает военная метафора, в наибольшей степени воплощенная в образе Ивана Петровича Войницкого. Он сохранил от своего предшественника Жоржа его воинственность, но использовал ее по назначению, в нужном месте и с нужной целью. Серебряков поистине был прав, когда сказал Войницкому, собираясь излагать свою идею, что он тут «нужнее всех» (C XIII, 98). Без военной смелости Ивана Петровича Войницкого («я смел»), которая в другой ситуации, когда он думает о своей загубленной жизни, проявляется в его болезненных генеральских претензиях, проблему продажи имения Веры не решить. Серебряков должен не только получить отпор, но и должен быть наказан, должен немедленно покинуть деревню. Он должен получить мгновенный «уезд», а не тихий, медленный «доход».

Иван Петрович стреляет в Серебрякова, не попадает, гонится за ним. Елена Андреевна пытается «в дверях» бороться

сВойницким, отнять у него револьвер:

243

Глава 3

Елена Андреевна и Войницкий борются в дверях. Елена Андреевна (стараясь отнять у него револьвер). Отдай-

те! Отдайте, вам говорят (C XIII, 104).

Здесь револьвер – парономасия к слову Вера (Д. Клэйтон) – воплощает собой ту твердость, которая все же есть в этом слове. «Ревущее», хиастическое начало слова револьвер (вер – рев) переходит в максимально созвучное имени Вера, слову дверь (в котором, быть может, прочитывается императив, мягко побуждающий к вере) окончание -вер. Твердость этого –вер револьвера (в отличие от дверь) как бы отзывается музыкальной темой непримиримости защиты, которую воплощает Иван Петрович Войницкий.

Войницкий Елене Андреевне револьвер не отдаст, и Серебряков еще раз переживет панический страх от второго выстрела. Иван Петрович, конечно, в цель не попадает. И это тоже соответствует логике защитника Веры: он – защитник, но не убийца. «Дядя Ваня – не убийца», – пишет Эрик Бентли [Бентли 2018: 238]. В этой сцене Иван Петрович в отчаянии и готов совершить ошибку, но верность его правильному жизненному пути, верной экзистенции, приведет к единственно возможному варианту – бороться, стрелять в Серебрякова. И, конечно, не убить.

Столкновение Войницкого с Серебряковым освещено несколькими метафорическими планами. Первый представлен водным образом, второй – птичьей метафорой, третий связан с чертовщиной.

Водный метафорический сюжет происходящего начинается с тех слов Елены Андреевны, когда она просит Войницкого, свидетеля ее встречи с Астровым, употребить все его «влияние», чтобы они с Серебряковым могли немедленно уехать:

Елена Андреевна (быстро подходит к Войницкому). Вы постараетесь, вы употребите все ваше влияние, чтобы я и муж уехали отсюда сегодня же! Слышите? Сегодня же!

Войницкий (вытирая лицо). А? Ну, да... хорошо... Я, Hélène, все видел, все... (C XIII, 97)

244

Дело профессора Серебрякова

Метафорический смысл слова влияние поддерживает соответствующая деталь: Войницкий вытирает лицо. Затем в сцене «битвы» с Серебряковым, когда Мария Васильевна призывает, чтобы Войницкий верил «Александру», он требует воды и пьет. Все призывы «главной покровительницы» Серебрякова [Волчкевич 2018: 176] бесполезны и на Ивана Петровича не действуют:

Мария Васильевна. Жан, не противоречь Александру. Верь, он лучше нас знает, что хорошо и что дурно.

Войницкий. Нет, дайте мне воды. (Пьет воду). Говорите что хотите, что хотите (C XIII, 100).

Серебряков замечает волнение Войницкого, которое тоже является метафорическим водным образом, представляющим движение страстей:

Серебряков. Я не понимаю, отчего ты волнуешься. Я не говорю, что мой проект идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать (C XIII, 100).

Здесь Серебряков готов отступить, но тогда он не уедет, а останется в имении. Однако Серебряков должен быть изгнан, и в том, чтобы ускорить отъезд, заключается «миссия» Войницкого [Баню 2018: 231]. Поэтому дорожная метафора переходит в водную, в настоящую морскую баталию, что затем и выражается в оценке произошедшего в реплике Телегина:

Марина. И лучше. Давеча подняли шум, пальбу – срам один! Телегин. Да, сюжет, достойный кисти Айвазовского (С XIII, 105).

Телегин, образ которого связан с метафорой деревенских дорог, не выдерживает волнения, разгула водной стихии. Поэтому он, как гласит ремарка, «в сильном волнении уходит» (С XIII, 102). Телега – не корабль, выдержать морского боя не может.

Но морской бой, как мы сказали, необходим для наказания Серебрякова. Серебрякову здесь как будто «аукнулась» та «глубина» сада, куда он, вместо того чтобы пить чай, ходил

245

Глава 3

гулять. Или/и также отозвалась «глубина ночи», в которую он «погружался», занимаясь своими таинственными учеными делами. Вся эта дьявольская опасная глубина «взмыла», проявив себя в «военных» действиях Ивана Петровича Войницкого.

Птичья метафора появляется в словах Марины, которая перед самым выстрелом называет воюющие стороны гусаками:

Марина. <…> Погогочут гусаки – и перестанут... Погогочут – и перестанут... <…> Ишь расходились, гусаки <…> (С XIII, 103).

Это зооморфная метафора, которой не было в «Лешем». Новый птичий образ отвечает «жанровому» своеобразию пьесы – «сцены из деревенской жизни». «Военная» сцена превращается в деревенскую птичью драку. Птичья метафора заключает в себе и образ, связанный с движением, и звуковую характеристику. Движение становится метафорой крайнего эмоционального накала воюющих сторон, при этом движение выглядит разнонаправленным (рас-ходились) и прекращающимся (пере-станут). Звуковая тема такого подогреваемого эмоциями движения представлена с помощью звукоподражательного глагола, соответствующего гусиной метафоре – -гого, -гого- («погогочут <…> погогочут»). Эта звуковая тема противопоставлена теме «правильного», направленного, движения Марины («ноги так и гудут, так и гудут»).

Драка гусаков, однако, очевидно приобретает сему, связанную с чертовщиной. Ее вводит реплика Марины после выстрела:

Марина. <…> Ишь расходились, гусаки, чтоб вам пусто!

За сценой выстрел; слышно, как вскрикивает Елена Андреевна; Соня вздрагивает.

У, чтоб тебя! (С XIII, 103)

В этом разговорном «у, чтоб тебя», характерном для старой крестьянки, прочитывается «нечистый дух», который заварил всю эту кашу. В драке участвуют двое – Войницкий и Серебряков, да еще присоединяется Елена Андреевна, пытаясь вырвать револьвер и тем самым защитить Серебрякова.

246

Дело профессора Серебрякова

К кому из них в большей степени относится «чтоб тебя»? Ответ подсказывает очевидный ассонанс на у, воплощающий здесь звуковую тему чертовщины. Он полностью определяет звучание единственной реплики Серебрякова:

Серебряков (вбегает, пошатываясь от испуга). Удержите его!

Удержите! Он сошел с ума! (C XIII, 104)

Ассонанс также звучит и в крике Войницкого:

Войницкий. Пустите, Hélène! Пустите меня! (C XIII, 104)

В этом «пустите» слышен отголосок «пусто» в пожеланиях Марины. Пустота – беспредметное, аморфное что, разрушающее мир и согласие. Пустота предстает в ряде слов с корневым повтором, сводящим к общему смыслу постоянные мужицкие толки о «пустоши» (С XIII, 71), ученые переливания Серебрякова «из пустого в порожнее», замечаемые Астровым опустошения в лесах жилищ зверей и птиц (C XIII, 72) и то «громадное» «опустошение», которое «произошло бы», как говорит Астров, если бы Серебряковы «остались» (С XIII, 110). То, что делает Войницкий, стреляя в Серебрякова, становится, таким образом, его действительно великой миссией. Но безудержное стремление вдогонку за бегущим, побежденным врагом, желание стрелять – это уже движение в «пустоту», в серебряковское «опустошение», в абсолютную сферу нечистого духа. Грань тут очень тонкая, и возможность ее не перейти заключена в духовной организации человека, степени его «мягкости», органичной связи с деревенским пространством имения Веры/веры. Защитником Веры становится не «воитель» Александр, чье доблестное имя звучанием своим свидетельствует о его «твердости», а метафорическая история жизни – об убийстве Веры, а мягкий и добрый Иван Петрович Войницкий, «дядя Ваня», имя которого, вынесенное в название пьесы, делает его душевную мягкость самой главной, сущностной характеристикой образа. Однако защита предполагает военные действия, «битвы», а значит, отход от мира, любви, мягкости, добрых отношений, т. е. от чистоты Веры к нечистому духу войны. «Добрые отношения», мир – это не-

247

Глава 3

рушимая сфера Телегина, абсолют, определяемый его «божественной» родословной:

Телегин (волнуясь). Ваня, дружочек, не надо, не надо... я дрожу... Зачем портить хорошие отношения? (С XIII, 101)

Но сохранение «добрых отношений» в момент посягательства на имение Веры ведет к громадному опустошению, и противостоять этому можно только силой, природа которой отнюдь не божественного происхождения.

В результате «военного» столкновения Серебряков, как определяет ремарка, «ошеломлен»:

Серебряков ошеломлен; Елена Андреевна прислонилась к стене, ей дурно (С XIII, 104).

Эта словесная деталь – очевидное следствие военной метафоры, которая показывает, что Серебряков побежден и лишен своего «воинского» атрибута.

После этого выстрелы уже не нужны. Профессор молчит. Зато кричит Елена Андреевна:

Елена Андреевна. Увезите меня отсюда! Увезите, убейте, но...

я не могу здесь оставаться, не могу! (C XIII, 104)

Ее крик только об одном – немедленно уехать. Реплику Елены Андреевны от начала до конца пронизывает ассонанс на у, который, увеличивая длительность, звучит предельно отчетливо, ясно, «слышно». Максимальная артикулированность ассонанса с соответствующим акустическим эффектом обусловлена тем, что у звучит в сильной позиции начала слов (редукции при этом нет) и затем дважды в завершающей ударной позиции, причем в открытом слоге. Ассонанс соответствует имени, которым Елена Андреевна названа в начале третьего действия, – колдунья (С XIII, 91), и в последней реплике в конце действия ее выдает этот «нечистый» ассонанс. «У» сосредоточено в словах, как в метафорическом (увезите), так и в прямом смысле (убейте) означающих смерть. А в последнем не могу – окончательное изнеможение, немощь, несовместимая с жизнью.

248

Дело профессора Серебрякова

Елена Андреевна очень быстро достигла того этапа старения, когда жизнь уже на исходе. Она, собственно, и обещала это профессору. Он, вероятно, не понимал колдовской сущности своей красавицы-жены, когда просил человеческого участия во время приступа подагры и заодно найти Батюшкова. В ней он видел подругу, прекрасную лень, которой надеялся опередить смерть, продлить свою жизнь. Елена Андреевна ему этого не позволила. А в довершение всего своим истерическим завыванием «увезите, убейте» выдала свою дьявольскую сущность. Не оказался ли профессор Серебряков в положении пушкинского финна, который, проведя «невидимые годы» «в ученье колдунов», пытался добиться любви прекрасной Наины? Заметим, что дачу он хотел купить в Финляндии. Серебряков, как мы помним, привлек Елену Андреевну именно своей ученостью. Елена Андреевна говорила профессору, что скоро будет «стара». Духовная старость наступает очень быстро. По сути, именно такая история звучит из уст Наины, которая сказала незадачливому волшебнику, что они оба уже постарели (как и чета Серебряковых), а под конец призналась, что она колдунья:

Прошла моя, твоя весна — Мы оба постареть успели. Но, друг, послушай: не беда Неверной младости утрата.

Конечно, я теперь седа, Немножко, может быть, горбата; Не то, что в старину была,

Не так жива, не так мила; Зато (прибавила болтунья) Открою тайну: я колдунья!1

Наступление Серебрякова на имение Веры закончилось для него крушением всех надежд на благополучный «доход». Войницкий, давая ему отпор, как мы уже заметили в связи

1 Цит. по: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 4. С. 19.

249

Глава 3

с ассонансом, перешел границу от деревенского мира к войне, от бога к черту. Чертовщина в речевой партии Войницкого выражена уже не только фонетически, но и лексически. Иван Петрович трижды поминает черта:

Войницкий. <…> Не попал? Опять промах?! (С гневом.) А, черт, черт... черт бы побрал... (С XIII, 104)

Последняя его реплика в этом действии – «О, что я делаю! Что я делаю!» (C XIII, 104). Он оказался причастным «делу» и сам ужаснулся этому. Черт, с которым метафорически связан профессор Серебряков, предавший Веру, как всегда, выполнил свою функцию и наказал того, кто вошел с ним в соглашение.

250