От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Дело профессора Серебрякова

законы не по-турецки и думал, что имение от сестры перешло к Соне.

Серебряков. Да, имение принадлежит Соне. Кто спорит? Без согласия Сони я не решусь продать его (C XIII, 100).

Имение, как показывают слова Войницкого, подвижно: имение может переходить. Профессор подтверждает, что имение принадлежит Соне, но его согласие с Войницким заключается только в юридической стороне вопроса [Кондратьева, Ларионова 2012: 68]. Реплики этих двух персонажей о принадлежности имения в данный момент времени имеют одну и ту же референтную соотнесенность. Однако они разнятся по своей денотации: в словах Войницкого имеется троп – олицетворение, акцентирующий подвижность имения, его самостоятельность и тем самым агентивность, способность свободно совершать действие. Реплика Серебрякова стирает эту денотативность вместе с подвижностью и самостоятельностью имения, пустота денотата основывается на абстрактности понятия «принадлежность». Серебрякова явно не устраивает самостоятельность имения: он готов согласиться с тем, что имение Сонино, так как это дает ему, Серебрякову, возможность распорядиться имением как неодушевленным предметом, объектом обычной юридической сделки. Для этого ему необходимо лишь согласие Сони. Если же имение самостоятельно, то оно не подвластно никому и свободно выбирает того, к кому переходит. В таком случае Серебряков не получит ни йоты от вожделенного имения Веры. Профессор, таким образом, хотел бы остановить не зависящее от него движение имения, лишить его свободы передвижения и движения вообще. Какой это принимает пространственный образ, подсказывают выразительные слова Войницкого о том, как он понимает законы:

Войницкий. <…> До сих пор я был наивен, понимал законы не по-турецки и думал, что имение от сестры перешло к Соне (C XIII, 100).

Наречие по-турецки подсказывает ассоциацию, связанную с вхождением его в привычное семантическое поле – сидеть

231

Глава 3

по-турецки. Это подтверждает синтаксическая организация всей конструкции, в которой обстоятельству по-турецки, характеризующему понимание закона Серебряковым, противопоставлено другое его толкование, указывающее непосредственно на движение имения. Понимание закона «по-турец- ки», таким образом, намекает на сидячее положение, со скрещенными ногами, что в максимальной степени противоречит движению, ходьбе.

Понятно, почему Серебряков, приглашая всех сесть, отдельно обращается к Соне, дважды повторяя ее имя, так как она не слышит его. Усадить Соню – значит лишить ее свободы мысли, свободы принятия решения. Всеобщее сидение должно, очевидно, создать обстановку «турецкого» – обездвиживающего – понимания закона и, соответственно, принятия идеи Серебрякова. Однако садится только Марина. При этом она вяжет чулок – это «противоядие», защита жизни от профессорского дела.

Излагает дело Серебряков ясно и четко, речь его точна и бесстрастна, как речь юриста. Профессор, как мы знаем, по роду своей деятельности вовсе не юрист, а филолог. Понятно, что грамотный человек в состоянии четко изложить несложный вопрос имущественного характера, однако все же едва ли только таким образом, ограничивая свое понимание персонажа тем, что имеет весьма малое отношение к его внутреннему миру, следует объяснять стиль речи профессора. Бесстрастный деловой стиль Серебрякова отражает его внутреннюю связь с судебно-правовой сферой. Это выражается в том, что он говорит языком права. «Дело» Серебрякова также связано с его жизнью в судебно-правовом метафорическом пространстве.

Дело профессора, однако, обречено. Во-первых, он не получит согласия Сони. Вместо согласия он услышит трижды повторенное: «Надо быть милосердным»:

Соня (стоя на коленях, оборачивается к отцу, нервно, сквозь слезы). Надо быть милосердным, папа! Я и дядя Ваня так несчастны! (Сдерживая отчаяние.) Надо быть милосердным! Вспомни, ког-

232

Дело профессора Серебрякова

да ты был помоложе, дядя Ваня и бабушка по ночам переводили для тебя книги, переписывали твои бумаги... все ночи, все ночи! Я и дядя Ваня работали без отдыха, боялись потратить на себя копейку и всё посылали тебе... Мы не ели даром хлеба! Я говорю не то, не то я говорю, но ты должен понять нас, папа. Надо быть милосердным! (С XIII, 103)

Имение Веры оказывается свободным и может переходить. Веру Иван Петрович видит в Соне. Это очень ярко показывает сцена второго действия, когда Войницкий готов поддаться «миражам» под влиянием Астрова:

Войницкий. <…> Когда нет настоящей жизни, то живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего» (С XIII, 82).

Ничего – субстантивированное имя невидимого нравственного начала. Именование его неопределенным местоимением отражает возможность восприятия его как отсутствующего, несуществующего, не данного в непосредственных ощущениях, а потому отрицаемого. Однако это нравственное начало ощутимо, реально и непосредственно проявляется во взгляде Сони, когда Войницкий, по сути, открывает в нем Веру. Соня при этом говорит об обычных деревенских делах, о хозяйстве, сене, говорит, что выбилась из сил. И в этот момент в глазах Ивана Петровича появляются слезы, он пытается их отрицать, потому что слезы – это проявление ничего.

Соня. Сено у нас все скошено, идут каждый день дожди, все гниет, а ты занимаешься миражами. Ты совсем забросил хозяйство...

Я работаю одна, совсем из сил выбилась... (Испуганно.) Дядя, у тебя на глазах слезы!

Войницкий. Какие слезы? Ничего нет... вздор... Ты сейчас взглянула на меня, как покойная твоя мать. Милая моя... (Жадно целует ее руки и лицо.) Сестра моя... милая сестра моя... Где она теперь? Если бы она знала! Ах, если бы она знала!

Соня. Что? Дядя, что знала? (С XIII, 82)

Войницкий верен тем «силам», благодаря которым есть это «ничего», составляющее нравственную основу человеческой жизни, т. е. Веры/веры. Иван Петрович в свое время, как он

233

Глава 3

рассказывает, приложил «личные усилия», освобождая имение Веры от долгов. Соня в тяжелый момент своей жизни, когда не остается сил, всю ночь молится. И дядя Ваня подпитывается от Сони этими силами, воплощенными в водной метафоре божьего милосердия (см. «Пространство больших дел»). Он увидел в лице Сони божественно-прекрасное, воплощенное в образе Веры. Вера «изливается» из лица и рук Сони, и Иван Петрович жадно их целует. Для него страшно, если Соня-Вера выбьются из сил (С XIII, 82).

Вера не сводится к знаниям, она шире знаний, которые ограничены (это как раз показывает вопрос Сони), вера – это всеобъемлющее «ничего» божественных сил. Божественное «ничего» в «Дяде Ване» – это не оптический обман, а реальность. Именование нравственного начала субстантивированным отрицательным местоимением ничего очень точно отражает нематериальность нравственных понятий, вместе с тем конкретно выраженных в добрых делах. Чеховское «ничего» субстантивирует, оформляет, делает ощутимым невидимое и потому часто отрицаемое, снимает парадокс невидности, незаметности (и потому возможного отрицания) и конкретного, материального присутствия в человеческой жизни, снимает все возможные возражения о том, что нравственное не имеет права на существование, как придуманное. Божественное «ничего» противопоставлено «ничего» дьявольскому, выраженному также неодушевленными местоимениями что, чтото и кое-что. Кое-что, что-то, оно же «ничего», связаны с образом Елены Андреевны, Серебрякова, под действие «что» подпадает Астров. «Что-то» представлено «серьезным делом», предлагаемым профессором.

Деструктивное, разрушительное «что»/«ничего»/«кое-что» пытается в пьесе уничтожить «ничего» божественное. Наступление «массированно» ведется в третьем действии. Оно направлено на Соню. Елена Андреевна пытается подменить в ней веру пустым знанием и свести ничего в ней к что. Когда Соня, посылаемая Еленой Андреевной за Астровым, останавливается возле двери, та спрашивает: «Что ты?». «Ничего», –

234

Дело профессора Серебрякова

отвечает Соня. Но остановка у двери (еще раз вспомним парономасию Вера – дверь), мысль о надежде не дадут Соне утратить силу божественного «ничего». Не справится с Соней-Ве- рой и Серебряков, который очень хочет усадить Соню, чтобы получить имение в свои руки. «Серьезное дело» профессора провалится, однако в ситуацию вмешается не только божественная сила.

6.Битва за имение

Всцене, когда Серебряков представляет свое «дело», как мы сказали, сидит только Марина. Согласно ремаркам, в сцене третьего действия все остальные стоят. Сам Серебряков садиться тоже не собирается. Перед непосредственным изложением своего «дела» он говорит, что ему, как человеку «ученому» и «книжному», нужна помощь сведущих людей:

Cеребряков. <…> Человек я ученый, книжный и всегда был чужд практической жизни. Обойтись без указаний сведущих людей я не могу и прошу тебя, Иван Петрович, вот вас, Илья Ильич, вас, maman... (C XIII, 99)

Очевидно, это слово сведущих соединяет в себе два смысла: первый обусловлен непосредственным его значением – ‘знающий’, а второй – парономасией сведущий – ведущий, в основе которой фонетическое сходство корней -вед- – -вес/вед-. Тем самым знающий человек в образах дорожной метафоры выглядит способным подсказать направление, повести, буквально свести в нужную сторону.

Серебряков называет трех сведущих людей – это Войницкий, Телегин, Мария Васильевна. Мария Васильевна, «старая идиотка», как говорит сам Серебряков, сведущей, т. е. ведущей, подсказывающей направление, быть не может, так как безоговорочно верит в профессора, в его знания. Мария Васильевна может быть только ведомой в вопросах, «что хорошо, а что дурно» (C XIII, 100). Серебряков, собираясь продавать имение Веры, видимо, «честно» включает в совет всех, кто имеет отношение к Вере/вере. А может, рассчитывает на ее

235

Глава 3

помощь в реализации своих планов. Она и «помогает», когда убеждает Войницкого «верить», но это уже не действует на прозревшего Ивана Петровича.

Войницкий, слушая изложение Серебряковым его плана, не раз останавливает и его, и Телегина, т. е. останавливает общее движение, что выражает императив постой:

Войницкий. Постой, Вафля, мы о деле... Погоди, после...

(C XII, 101)

Первый раз «постой» Войницкий говорит Серебрякову сразу после того, как тот изложил свою идею:

Войницкий. Постой... Мне кажется, что мне изменяет мой слух. Повтори, что ты сказал. <…> (C XII, 100)

По ходу общего движения «телеги жизни», когда Серебряков хочет сделать то, что должно круто изменить жизнь, и произносит соответствующие слова, – Войницкий останавливает его, заставляет повторить эти слова и тем самым хорошо уяснить их значение. Без понимания смысла сказанного общее движение не должно продолжаться. И действительно, отсутствие полного, глубокого прояснения смысла сказанного кем-то по ходу общего движения может обернуться катастрофой.

Излагая ту меру, которую Серебряков изыскал для «дохода», он не хотел останавливаться: «Минуя детали, изложу ее в общих чертах» (C XIII, 99). Здесь примечательно деепричастие минуя от глагола со значением, связанным с передвижением – пешком или на колесах, – миновать: «пройти (проходить), проехать (проезжать), оставив что-л. позади или в стороне» [Словарь русского языка], основанным на этимологии слова [Фасмер 1986, т. 2: 624].

Войницкий требует, чтобы Серебряков еще раз, во всеуслышанье, повторил слова о продаже имения:

Войницкий. <…> Повтори, что ты сказал.

Серебряков. Деньги обратить в процентные бумаги и на излишек, какой останется, купить дачу в Финляндии.

236

Дело профессора Серебрякова

Войницкий. Не Финляндия… Ты еще что-то другое сказал. Серебряков. Я предлагаю продать имение.

Он задает Серебрякову вопросы по ходу изложения им своего «дела»:

Войницкий. <…> А куда прикажешь деваться мне со стару- хой-матерью и вот с Соней? (С XIII, 100)

Серебряков не хочет их обсуждать сразу, откладывая на будущее:

Серебряков. Все это своевременно мы обсудим. Не сразу же (C XIII, 100).

Однако Войницкий и тут выясняет, что означают слова Серебрякова, но для этого нужно остановить профессора, не дать ему и всем остальным двинуться дальше:

Войницкий. Постой. Очевидно, до сих пор у меня не было ни капли здравого смысла. До сих пор я имел глупость думать, что это имение принадлежит Соне (C XIII, 100).

Скромный и тихий Телегин в смущении, он говорит о родственнике по фамилии Лакедемонов, который был магистром. Очевидно, так, намеком, очень мирно Телегин пытается увещевать профессора. Но Телегин не может ничего изменить. Все решает Войницкий. Телегин во всем видит «мир и согласие», распознать, точнее, дать отпор происходящей мерзости он не в состоянии. По мере того как Войницкий распаляется все больше и больше, тихий и терпеливый Телегин все менее и менее сохраняет способность выдержать происходящее:

Телегин (волнуясь). Ваня, дружочек, не надо, не надо... я дрожу... Зачем портить хорошие отношения? (Целует его.) Не надо (C XIII, 101).

Телегин. Не надо, Ваня, не надо... Не могу... <…> Телегин. Я не могу... не могу... Я уйду... (В сильном волнении

уходит.) (C XIII, 102)

Телегин бессилен в критической ситуации всех примирить, сохранить столь любезный его сердцу мир. Но в данной ситуации мир невозможен.

237

Глава 3

Войницкий идет на прямое столкновение с Серебряковым. Это показывает уже императив приступим, с которым Иван Петрович собирается выслушивать профессора. Серебрякову

вэтой ситуации нужен мир, поэтому он извиняется, просит, чтобы Войницкий не сердился. Однако тот говорит с ним

вдругом тоне – таком, как того требует «дело».

Серебряков. Вам... Что же ты сердишься? Пауза.

Если я в чем виноват перед тобою, то извини, пожалуйста. Войницкий. Оставь этот тон. Приступим к делу... Что тебе нуж-

но? (C XIII, 99)

Решительное приступим в соответствии со своей внутренней формой поддерживает дорожную и одновременно военную метафору, намекая на начало баталии, приступ. Следы военной метафоры, взаимодействующей с дорожной, видны и в других глаголах движения, таких как уже рассмотренный императив постой, а также в готовности Серебрякова отступить, перестать настаивать:

Серебряков. Я не говорю, что мой проект идеален. Если все найдут его негодным, то я не буду настаивать.

Военная метафора отчетливо звучит в глагольной лексеме добиваешься в реплике Серебрякова Войницкому, когда тот не прекращает разговор, хотя Серебряков уже отказывается от своей идеи:

Серебряков. Я жалею, что начал этот разговор.

Войницкий. Имение чисто от долгов и не расстроено только благодаря моим личным усилиям. И вот, когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в шею!

Серебряков. Я не понимаю, чего ты добиваешься! (C XIII, 101)

Фраза Серебрякова не понятна с точки зрения непосредственно происходящего действия. Слова Войницкого, однако, абсолютно понятны: он категорически возражает против продажи имения. В этом плане Серебряков не может не понять, чего «добивается» Войницкий. Смысл его фразы – в подтек-

238

Дело профессора Серебрякова

сте. Сам профессор в своей жизни уже осуществил свое метафорическое «добивание», изменив Вере. Теперь, когда Иван Петрович, забыв свою прежнюю кротость и незлобивость, начинает «битву», он тем самым тоже гибнет, «добивая себя». Вера, по словам Войницкого, была «кроткой». Он тоже был кроткий, на что парономически намекает его сравнение себя с кротом:

Войницкий. Двадцать пять лет я вот с этою матерью, как крот, сидел в четырех стенах... (C XIII, 101)

Кротость оборачивается слепотой и неподвижностью, «добровольным порабощением» [Волчкевич 2018: 174]. Служение Вере/вере при этом приводит к страшной ошибке, когда обожествляется «кумир», объявленный ее защитником. «Кумир» же видит в Войницком «ничтожество», и это не просто оскорбление в критический момент, а отношение Серебрякова к Ивану Петровичу в течение всех лет его верного служения [там же: 177]. Это буквально отношение Серебрякова к божественному «ничего». Поэтому в какой-то момент кротость, «кротоподобность» должна быть заменена чем-то другим – решительностью, способностью двигаться, а значит, противостоять. Войницкий до-бивается – отступая от «кротости» Веры, но и вместе с тем дает отпор тому, кто, по сути, Веру/веру эксплуатирует, Верой/верой манипулирует. В этот момент, когда он распалился в своей воинственности, Войницкий чувствует, что сходит с ума, говорит, что зарапортовался и вспоминает Достоевского и Шопенгауэра:

Войницкий. Пропала жизнь! Я талантлив, умен, смел... Если бы я жил нормально, то из меня мог бы выйти Шопенгауэр, Достоевский... Я зарапортовался! Я с ума схожу... Матушка, я в отчаянии! Матушка!

Мария Васильевна (строго). Слушайся Александра! (C XIII, 102)

Рядом с именами великих мировых умов оказывается военная метафора – зарапортовался (поверхностный смысл слова определяется лексическим значением ‘наговорить лишнего, сказать вздор’, а глубинный – его метафорической внутренней

239

Глава 3

формой – от рапортовать)1. Исследователи видят в реплике Войницкого отсылки к «Запискам сумасшедшего» Гоголя и к некоторым эпизодам самоубийства в романах Достоевского [Звиняцковский, Панич 2018: 331]. Если учесть, что Серебряков проецируется на героя Достоевского Фому Опискина [Волчкевич 2018; Головачева 2005: 134–137], то вполне логично, что и Войницкий себя сопоставляет с Достоевским. Все это, как понимает сам Войницкий, – сумасшествие. Телегин не выдерживает «добивания» Ивана Петровича и уходит.

Войницкий, отнюдь уже не «кроткий», объявляя Серебрякова своим злейшим врагом, убивать его вовсе не собирается. В его планах, когда он уходит, – самоубийство, как и у Вой- ницкого-первого [Головачева 2005; Звиняцковский, Панич 2018: 336]. Однако Серебряков должен получить сполна. Поэтому все складывается иначе.

7. Средняя дверь и расплата Серебрякова

Непосредственно перед тем как озвучить свой план, Серебряков говорит о своей несовместимости с деревней:

Серебряков. Продолжать жить в деревне мне невозможно. Мы для деревни не созданы. Жить же в городе на те средства, какие мы получаем от этого имения, невозможно (C XIII, 99).

Примечательно здесь местоимение мы: в последовательности двух предложений оно явно нарушает принцип связности, которая должна осуществляться за счет личного местоимения,

1 Эта же метафорическая мотивация обусловливает сравнение великих мудрецов с генералами в одном из писем Чехова: «Все великие мудрецы деспотичны, как генералы…» (П IV, 270). Общность мотивационного ряда в представлениях чеховского дяди Вани и самого писателя была замечена С. Бочаровым (см.: Бочаров С. Г. Чехов и философия // Бочаров С. Г. Филологические сюжеты. М.: Языки славянских культур, 2007. С. 151). Очевидно, что с «генеральством» философов и философов-писателей у Чехова ассоциировались их авторитетные идеи, которые должны были оказывать дидактическое, морализаторское воздействие на читателя, сковывая при этом и свободу творчества.

240