От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Доктор Астров

через призму своей красоты на роль Елены Троянской. Пародийно звучит и то, что Елене Андреевне «все кажется», что все жены непременно должны брать с нее пример. Удержаться на пути утверждения своего эталонного «я» в условиях всеобщих ошибок непросто, и в какой-то момент Елена Андреевна готова уже погибнуть, но ее «спасает» Дядин, замаскированный Менелай [Синелик 2018: 94], как бы напоминающий об избранном «античном» образце. Сцена, когда Дядин наставляет Елену Андреевну на путь истинный, выглядит весьма комично. Источником комизма становятся птичьи метафоры: Елена Андреевна, собираясь уезжать, видит себя вольным воробьем, Дядин указывает ей на участь домашней канарейки. Одна из птичьих метафор сцены явно восходит к оперетте Оффенбаха: Елена Андреевна все посылает Дядина на почту, называя его «голубчиком» и рассуждая при этом, что мужа она не любит и, следовательно, возвращаться в дом не должна. Дядин добросовестно выполняет роль «голубка», передавая теперь не письмо Афродиты, а настойчивую корреспонденцию Елены (как бы напоминающей Афродите о своих проблемах), но столь ожидаемое ею письмо, освобождающее от зависимости брака, она так и не получит:

Елена Андреевна. Голубчик Илья Ильич, завтра вы опять съездите на почту.

Дядин. Всенепременно.

Елена Андреевна. Погожу еще три дня. Если не получу от брата ответа на свое письмо, то возьму у вас денег взаймы и сама поеду в Москву. Не век же мне жить тут у вас на мельнице.

Дядин. Оно конечно...

Пауза.

Не смею я учить вас, многоуважаемая, но все ваши письма, телеграммы, и что я каждый день езжу на почту – все это, извините, напрасные хлопоты. Какой бы ответ ни прислал вам братец, вы все равно вернетесь к супругу (С XII, 181).

И, смирившись со своей судьбой быть верной избранному эталону, Елена Андреевна возвращается к профессору и вме-

171

Глава 2

сте с ним в дом, каким бы он ни был для нее мрачным подземельем. Только «опереточная» тональность пьесы и образа Елены Андреевны может объяснить, как этой героине «Лешего» удалось не продолжить ряд своих первоначальных эстетических увлечений.

Елена-вторая тоже сохраняет некоторые черты la belle Hélène: «Елена, как и Hélène, – добропорядочная жена, стремящаяся сохранить добродетель, даже когда ее соблазняют самым заманчивым образом <…> Она жалуется, что мужчины не могут смотреть на женщину, если у нее старый муж, не воображая ее “Еленой”» [Синелик 2018: 98]. Новая Елена освобождена от «наиболее вульгарных заявлений» Елены-первой, в том числе от страха подать дурной пример всем женам [там же]. Но она в точности повторяет свое легкомысленное объяснение Соне по поводу брака с ее отцом. Устрашающе-смешно звучат слова «Если веришь клятвам, то клянусь тебе – я выходила за него по любви» (С XII, 159; С XIII, 86). Пафосная клятва, на самом деле, видимо, должна напомнить куплеты belle Hélène «Я клянусь, что ваш упрек напрасен», которые она адресует мужу – Менелаю. Елена Андреевна теперь клянется не мужу, а его дочери, чтобы снять ее напрасные упреки.

Связь с belle Hélène в «Дяде Ване» соответствует воплощению эстетического модуса существования Елены Андреевны. Этот женский персонаж не изменяет своему изначальному эстетизму и тем самым обретает исключительно правдивый жизненный портрет. Увлекшись один раз, эстетик, даже если и будет проецировать на себя роль эталона, не сможет удержаться от того, чтобы не дать себе возможность увлечься еще раз. И Елена Андреевна, сначала прельстившись красивой жизнью «ученого и известного человека», вскоре уже увлечена многотрудной судьбой деревенского доктора, преодолевающего непролазную грязь громадных российских дорог. Но она, конечно, шагу не сделает для того, чтобы разделить с доктором его жизнь, – это был бы поступок, и не позволит себе также хотя бы одной встречи с тем, к кому, против воли и в соответствии с природой, чувствует влечение. Поистине Елена Андреевна – одна

172

Доктор Астров

из «порядочных женщин Российской империи», которые «так чужды собственной же чувственной природе, что сознательно остаются заторможенными и ограничивают себя жизнью, которая их душит» [Синелик 2018: 97–98]. Тип таких «порядочных женщин» хорошо известен из пушкинских строк:

Я знал красавиц недоступных, Холодных, чистых, как зима, Неумолимых, неподкупных, Непостижимых для ума. Дивился я их спеси модной, Их добродетели природной, И, признаюсь, от них бежал, И, мнится, с ужасом читал Над их бровями надпись ада:

Оставь надежду навсегда!

Внушать любовь для них беда, Пугать людей для них отрада. Быть может, на брегах Невы Подобных дам встречали вы1.

Чеховская Елена Андреевна, видимо, из породы этих пушкинских «красавиц», и их общая, так сказать, национальная «природная» «добродетель» помогает ей преодолеть слабость прекрасной гречанки во французской обработке.

Что означает отчаянная скука Елены Андреевны в ее модусе эстетического существования? Елена-первая не видела никакой отчаянной скуки в «провинциальной жизни». Она хотела улететь вольной птицей от «скучных, постылых разговоров», т. е. от того, что составляло разрушающее мир в доме «что», при этом обращала свою речь к измучившим ее своими притязаниями Жоржу Войницкому и Федору Ивановичу:

Елена Андреевна. <…> Я бы улетела вольной птицей подальше от всех вас, от ваших сонных физиономий, скучных, постылых разговоров (C XII, 165).

1 Цит. по: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 10 т. Т. 5. С. 56–57.

173

Глава 2

Скука Елены Андреевны имела, таким образом, объективные основания – реально скучных людей и их поведение, т. е. это, собственно, не скука самой Елены, а констатация скуки других. Вторая Елена сама ощущала скуку в деревне, приписывая ее, однако, Соне. В этой скуке Елены Андреевны типичное для эстетика презрение к обычным людям [Зайцева 2015: 149], к обычной жизни, причем выраженное в максимальной степени – она видит в них не людей, а серые пятна:

Елена Андреевна. <…> Я понимаю эту бедную девочку. Среди отчаянной скуки, когда вместо людей кругом бродят какие-то серые пятна, слышатся одни пошлости, когда только и знают, что едят, пьют, спят <…> (С XIII, 93)

Заметим, что Елена Андреевна испытывает не отчаяние, а именно скуку, которая получает определение «отчаянной». Отчаяние – при том что это «болезнь к смерти» – способно стать для человека поворотным моментом, дать шанс к уходу от «неподлинного существования». Елена Андреевна пребывает в состоянии «непроявленного отчаяния», когда человек не осознает всего ужаса своего положения, такое состояние, по Кьеркегору, типично для обывателя [Левичева 1996: 63]. В «Дяде Ване» отчаяние парономасически связано с чаем,

ив этом плане первое действие пьесы – это своего рода экспозиция, показывающая способность героев к отчаянию. Так, Соня спешит налить чай, когда мужики приходят со своими обычными разговорами о «пустоши» (т. е. с пустыми разговорами), а с ними отправляет поговорить няню. Войницкий приглашает всех, кто в неурочное время гулял в глубине сада, пить чай, Телегин с благодарностью принимает чашку из рук Марины, а сама Марина – самая главная, кто заведует самоваром и следит за выполнением необходимого для жизни порядка чаепития. Все эти персонажи осознают важность чая,

иименно они способны на отчаяние, но находят затем силы его преодолеть. Так, Телегину становится горько от того, что лавочник назвал его приживалом, Марина же помогает ему своим советом. Сама Марина вздыхает, осознавая свои грехи

174

Доктор Астров

(«давно я уже, грешница, лапши не ела»), но знает, что сейчас наступит необходимый для христианской жизни порядок. Соня испытывает отчаяние, а затем справляется с ним, возвращаясь к жизни и укрепляя свое в ней существование:

Соня. <…> Я, быть может, несчастна не меньше твоего, однако же не прихожу в отчаяние. Я терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою... Терпи и ты (С XIII, 109).

Мария Васильевна пьет чай не глядя, Елена Андреевна – «сидя на качелях» (С XIII, 69). Понизившаяся температура чая ее не беспокоит, она готова пить холодный чай. Это ка- кое-то пустое, бессознательное, бесполезное чаепитие. Никак не ощущаемое, оно не может давать и ощущаемого отчаяния.

Отчаяние ощущается Астровым, думающим о своей жизни, переживающим свои неудачи в медицинской практике. Чай ему при этом, как мы замечали, пить «не хочется»: его жизнь обрела такую скорость, что создаваемая инерция движения не позволяет остановиться и попробовать преодолеть от-чаяние. Вместе с движением – он ходит возле стола – мешают и сопутствующие разговоры, «заговоренность».

Елена Андреевна, как мы сказали, отчаяния осознать не может, она чувствует только скуку, происходящую от неосознаваемого отчаяния, – «отчаянную скуку». Скука для нее, как это всегда у Чехова, – это наказание [Зайцева 2015: 165]. Скука Елены Андреевны проистекает из ее лени, отсутствия труда, что характерно для эстетического модуса экзистенции. Лень – важнейшая черта жизни Елены Андреевны, что показывает не только парономасия, связанная с ее именем, но и метафорическая характеристика ее образа жизни как хождения. Иван Петрович говорит о ней в начале третьего действия: «Полюбуйтесь: ходит и от лени шатается» (С XIII, 90). Аналогичную характеристику получала Елена Андреевна

ив «Лешем»: «…идет и от лени шатается» (С XII, 165). Однако для образов двух Елен важна семантическая

175

Глава 2

с идти1. Образ направленного движения логично связан с Еле- ной-первой, и это метафора осознанного пути – можно было бы сказать этика, если бы не пародийная связь образа с греческим сюжетом в трактовке Оффенбаха. Лень Елены в «Лешем» – несколько досадная черта в женщине, обладающей красотой и внешних, и душевных качеств, хотя через призму того же оффенбаховского образа может иметь «царственную» подоплеку. Заметим, что Елена Андреевна в начале третьего действия «Лешего» играет на фортепиано и вовсе не жалуется на отсутствие дел и скуку: ее «тоска берет» (С XII, 169) от присутствия во всех комнатах Жоржа Войницкого и обоих Орловских, что показывает их незанятость делами. Образ ненаправленного движения Елены-второй в точности соответствует разбросанным блужданиям эстетического модуса существования. Такое движение к тому же, как показывает ремарка «ходит по сцене», объединяется с театральной метафорой, соответствующей склонности эстетика к искусству. В ситуации с Еленой-второй лень делает жизненный ход крайне неустойчивым, опасным, грозящим падением.

2.2. Мало ли дела?

Неосознанное отчаяние, проявляющееся в скуке, грозит Елене Андреевне буквально летальным исходом, она сама говорит, что умирает:

Елена Андреевна. <…> Я умираю от скуки, не знаю, что мне делать (С XIII, 90).

Соня подсказывает ей, что делать, как уйти от убивающей скуки, – заняться конкретными делами.

Соня (пожимая плечами). Мало ли дела? Только бы захотела. Елена Андреевна. Например?

Соня. Хозяйством занимайся, учи, лечи. Мало ли?

1 Рожанский Ф. И. Направление движения (типологическое исследование) // Логический анализ языка. Языки пространств. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 58.

176

Доктор Астров

Елена Андреевна возражает:

Елена Андреевна. Не умею. Да и неинтересно. Это только в идейных романах учат и лечат мужиков, а как я, ни с того, ни с сего, возьму вдруг и пойду их лечить или учить? (C XIII, 90)

Соня не может ее понять, для нее такое состояние немыслимо:

Соня. А вот я так не понимаю, как это не идти и не учить. Погоди, и ты привыкнешь. (Обнимает ее.) Не скучай, родная (С XIII, 90–91).

Интересно, однако, что конкретика предлагаемых Соней дел весьма относительна – особенно двух последних, что выражает отсутствие при сказуемых детерминанта, прямого дополнения, которого необходимо требуют оба глагола. Елена Андреевна понимает слова Сони предельно конкретно – учить и лечить мужиков, что, естественно, дает конструкцию с дополнением, причем оно появляется дважды – сначала это существительное, затем замещающее его личное местоимение: «…учат и лечат мужиков», «пойду их лечить или учить». Елена Андреевна явно воспринимает все через «идейные романы», «ей кажется, что Соня предлагает ей забавную идиллию в духе народничества» [Морсон 2018: 262]. Но она видит себя свободной, отказываясь от предписанной программы. Однако, как нам представляется, в реплике Сони конструкция без дополнения вообще имеет смысл предельно отвлеченный. Речь идет об обычных, самых насущных делах жизненного пути, без которых прожить жизнь просто невозможно, – это хозяйство, поддержание собственного здоровья и учение – школа жизни, воспитание ума. Все это составляет повседневный труд – труд настоящей жизни, дел тут очень много. «Мало ли?» – спрашивает Соня, и это риторический вопрос. Если бы смысл Сониных слов заключался

вконкретных действиях, то едва ли такая усеченная (неполная) конструкция повторилась бы в ее второй реплике, т. е.

вответе на несогласие Елены Андреевны: «А вот я так не понимаю, как это не идти и не учить». Учить в словах Сони не

177

Глава 2

имеет конкретики, выражающейся в наличии непременного объекта учения, а обозначает развитие самого человека, каждодневный труд, без которого невозможно создать и утвердить свое «я» и тем самым обрести модус истинного существования.

В последней реплике Сони и в словах Елены Андреевны «возьму вдруг и пойду», примечательны глаголы движения пойду – идти. Они представляют собой следствия исходной дорожной метафоры жизни и создают образ жизни – определенное движение, ходьба. А занятие хозяйством, лечение, учение – это то, что делается на ходу или, точнее, по ходу жизни. Реплика Сони с этим идти следует из синтаксической формы реплики Елены Андреевны, в которой появляется глагольное сказуемое возьму и пойду, смысл его связан с оценкой действия как неожиданного, немотивированного [Лекант 1976: 56]. Однако при лексико-семантическом сходстве здесь важна грамматическая разница: совершенный вид глагола в словах Елены Андреевны (пойти) и несовершенный в словах Сони (идти). Это создает метафорическую картину жизни двух женских образов: Сонина жизнь длится, продолжается в непрерывной ходьбе, и это жизнь этика, а Елена Андреевна должна сменить эстетический модус жизненного движения, ненаправленного и шатающегося, на направленное, должна пойти, что крайне сложно. «Ни с того, ни с сего», видимо, ничего не делается, жизнь, поступки имеют свою логику, основываясь на способностях человека к чему-либо. Пойти для Елены Андреенвы – значит начать лечить или учить, что противоречит ее «эстетической» натуре. Лечить она должна самое себя – свою праздность, которая выглядит в пьесе как болезнь: Соня говорит, что «скука и праздность заразительны», и видит, как все это действует на Ивана Петровича, ее саму и доктора Астрова. Она призывает и Елену Андреевну посмотреть, т. е. действительно осознать, что происходит:

Соня. Смотри: дядя Ваня ничего не делает и только ходит за тобою, как тень, я оставила свои дела и прибежала к тебе, чтобы по-

178

Доктор Астров

говорить. Обленилась, не могу! Доктор Михаил Львович <…> бросил

исвои леса и медицину (C XIII, 91).

ИАстров затем замечает пагубное влияние Серебряковых: «Оба – он и вы – заразили всех нас вашею праздностью» (C XIII, 110). Но для Елены Андреевны ее болезнь смертельна.

Направленный, правильный, подлинный путь в жизни связан с делами, которые человек держит в руках. Это хорошо показывают слова Астрова, сказанные им в прощальной сцене Елене Андреевне:

Астров. <…> Вот вы приехали сюда с мужем, и все, которые здесь работали, копошились, создавали что-то, должны были побросать свои дела (C XIII, 110).

Втаком случае лучше понятен и смысл глагола взять

всловах «возьму и пойду»: дорога жизни не предполагает движение налегке, с пустыми руками, в ней должен быть труд. Но в руках Елены Андреевны ничего нет, и взять она ничего не сможет. Именно с ленивым человеком, который ничего не может взять в руки, связана гибель лесов. Это понимает Астров, а обращение его к Елене Андреевне лишний раз подчеркивает парономасию ленивый – Елена:

Астров. <…> Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и всё оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топливо. (Елене Андреевне.) Не правда ли, сударыня? (C XIII, 72)

Самое печальное для Елены Андреевны – это то, что она не может, как Соня, «учить», другими словами, воспитывать себя, думать. Особая важность ума следует из того, что во второй реплике Сони остается только глагол учить («как это не идти и не учить»). Ум – необходимое условие для того, чтобы «лечить». Однако ума прекрасная Елена не наберется. Она глупа. Безнадежную глупость ее подсказывает, например, то, что совет Сони ей не интересен («Не умею. Да и неинтересно»). Это «неинтересно» ведет к словам Войницкого в первом

179

Глава 2

действии «глупым неинтересно» и позволяет выстроить силлогизм, вывод которого дает возможность с точностью определить состояние ума профессорской жены.

Глупость Елены Андреевны видна в ее самохарактеристике в конце второго действия, когда она хочет играть: «Буду играть и плакать, плакать, как дура» (C XIII, 89).

Слезы, страдания в «Дяде Ване» – залог божьего милосердия, которое наступит «за гробом» для Сони и Ивана Петровича: «…за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами» (C XIII, 115). Но в пьесе есть, так сказать, слезы и слезы. Слезы Елены Андреевны – глупые, как показывает ее собственная реплика, а кроме того, запрограммированные. Так, она говорит Войницкому, что за один день «раз двадцать принималась плакать…». Глагол приниматься, заменяющий здесь более подходящий в таких ситуациях фазовый глагол начинать, в соответствии со своей сочетаемостью характеризует слезы Елены Андреевны как какое-то дело, занятие, даже работу. Когда она собирается играть, слезы очевидно вовлекаются в характерную для нее метафору игры. Слезы Елены Андреевны, которые она вносит в свой сценарий, ненастоящие.

Свой собственный образ, который создает прекрасная Елена, собираясь «плакать, как дура», ей видится, естественно, положительным: она, обреченная на сплошные несчастья, находит отдохновение в музыке и слезах, облегчающих душу и освобождающих измученный ум. Но в подтексте очевиден другой смысл, в точности отвечающий сравнению «как дура». Этот смысл вполне логично вытекает из того, что до этого говорила Елена Андреевна: она видела талант Астрова в том, что он «посадит деревцо и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества» (С XIII, 88). Нелогичность, парадоксальность этого суждения очевидна, однако очевидна автору и читателю, но не самой слишком увлекающейся и мало думающей Елене Андреевне.

180