От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

Войницкий (с усмешкой). Прежней нашей дружбы... Прежней... (С XIII, 77–78)

Вовремя пришедшая Марина, которая знает о критическом времени профессора, говорит совсем не то и не так. В ее словах звучит и спасительное имя Веры Петровны, и слово батюшка, вся ее речь наполнена мягким, диезным, плавным, спокойным консонантизмом:

Марина (подходит к Серебрякову, нежно). Что, батюшка? Больно? <…> Это у вас давняя болезнь. Вера Петровна, покойница, Сонечкина мать, бывало, ночи не спит, убивается... Очень уж она вас любила... <…> Старые что малые, хочется, чтобы пожалел кто, а старых-то никому не жалко. (Целует Серебрякова в плечо.) Пойдем, батюшка, в постель... Пойдем, светик... Я тебя липовым чаем напою, ножки твои согрею... Богу за тебя помолюсь... (C XIII, 78)

Липовый чай, знает Марина, нужен в особо трудных ситуациях. Так, липовый чай нужен будет Соне, когда ее, по сути, обманет Елена Андреевна и тут же предаст родной отец: «Ну, ну, сиротка, бог милостив. Липового чайку или малинки, оно и пройдет...» (C XIII, 103) Липовый чай как будто должен «прилипнуть», чтобы его целительная влага смогла помочь справиться с наступившим в жизни отчаянием.

Поможет ли Серебрякову липовый чай? Очевидно, что нет, судя по тому, что липовым чаем надо будет спасать «сиротку» Соню. О невозможности для Серебрякова смягчиться, впитать влагу неоспоримо свидетельствуют также метафоры Войницкого – ученый сухарь, сушеная вобла.

Войницкий. <…> Отставной профессор, понимаешь ли, старый сухарь, ученая вобла... Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и зависти вспухла печенка... Живет эта вобла в именье своей первой жены, живет поневоле, потому что жить в городе ему не по карману (C XIII, 67).

Рыбья метафора здесь очень примечательна в контексте, где говорится об имении Веры, первой жены, с символическим образом которой связана водная картина божьего ми-

61

Глава 1

лосердия. Само сравнение профессора с рыбой предполагает дорисовку картины водной средой. Однако рыба, избранная для серебряковского портрета, вносит в образ сему ‘сухость’: вобла неизменно ассоциируется с «сушеным» видом, так как эту рыбу с давних пор на Руси вялили, выпаривая из нее жидкость. Внутреннюю сухость рыбьего образа Серебрякова подчеркивает метафора сухарь. Таким образом, метафорическая картина пребывания Серебрякова в водной среде показывает абсолютную бесполезность для него этой среды: сушеная рыба, попавшая в воду, ожить не может. Имение Веры, т. е. сама Вера и милосердие, таким образом, отделены от Серебрякова какой-то внутренней, невидимой границей, возведенной всей жизнью профессора, иссушившей его душу, превратившей ее в сухарь.

Таким образом, то, что может дать Серебрякову Марина, вспомнив Веру Петровну, пожалев его, – это что-то вроде «паллиативной помощи», которая в силу профессорской неизлечимой болезни никак не может быть направлена на исцеление.

Почему лечением Серебрякова не занимается доктор Астров? Невостребованность Астрова, как и необходимость Марины, в первую очередь объясняется метафорической картиной жизни доктора: Астров выглядит как персонаж, который не ходит, а постоянно ездит, что нарушает исходную картину жизни. Метафорический образ жизни Астрова создают глаголы поехать, ездить, скакать и др. Их скопление очевидно в различных микросюжетах из жизни Астрова – например, в рассказе героя об одном из дней своей медицинской практики:

Астров. <…> В Великом посту поехал я в Малицкое на эпидемию... <…> Возился я целый день, не присел, <…> а приехал домой, не дают отдохнуть – привезли с железной дороги стрелочника; положил я его на стол, чтобы ему операцию делать, а он возьми и умри у меня под хлороформом (С XIII, 64).

Не останавливающееся ни на минуту быстрое движение фиксируют не только глаголы поехал и приехал с их семантикой, но и глагол возился благодаря его внутренней форме:

62

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

корневая морфема с собственно-возвратным залогом создает картину ненаправленного движения с совпадающими субъектом и объектом. Внутренняя форма глагола отражается на его семантике, включающей семы ‘суета’, ‘длительность’. (Более подробно о характеристике работы Астрова глаголом «возился» см. ниже.) Значение глагола вкупе со свернутым метафорическим образом характеризует работу Астрова, которая не получает логического завершения – о ее результате ничего не говорится. Вместо этого следует завершающий драматичный эпизод рабочего дня доктора – смерть стрелочника. Логика его введения обусловлена внутренним безостановочным ритмом жизни Астрова, порождающим симметрию однотипных процессов, подчеркиваемую корневыми повторами (поехал – возился, приехал – привезли). При этом изменение семантической характеристики роли персонажа с активной (поехал, возился, не присел, приехал) на пассивную (не дают отдохнуть, привезли) устанавливает причинно-следственную связь между тем вектором поведения, который герой выбирает сам, и утратой им свободы действий.

Ускоренное безостановочное движение приводит к полной зависимости от него Астрова. Это хорошо видно в сцене первого действия, где его вызывают на фабрику. Когда работник, alter ego героя, сообщает, что за ним «приехали», Астров выражает свою досаду так: «Где уж… Куда уж» (С XIII, 71). Эти неполные безличные конструкции соответствуют дорожной метафоре и показывают невозможность выбрать направление. Затем, когда Елена Андреевна требует от Астрова, чтобы он больше не бывал в доме, в его речи появляется подобная единица с временным значением:

Астров. <…> Время мое уже ушло... Да и некогда... <…> Когда мне? (Он смущен.) (C XIII, 96)

Апосиопезис – недосказанность, невыраженность сказуемого на фоне смущения героя подсказывает смысл, связанный с метафорической обреченностью, звучащей как смертный приговор (см. «Допрос доктора Астрова»). Астров при этом гово-

63

Глава 1

рит, что его время ушло. Смысл этой фразы – в признании завершенности жизни и невозможности что-либо изменить. Метафорически она создает картину расхождения человека

ивремени его жизни. Причина – разная скорость движения. Расхождение Астрова и времени его жизни отчетливо видно благодаря антонимии глаголов движения в диалоге Марины

иАстрова, начинающем пьесу:

Астров. <…> Нянька, сколько прошло, как мы знакомы? Марина <…> Ты приехал сюда <…> еще жива была Вера Пе-

тровна <…> Ты при ней к нам две зимы ездил... Ну, значит, лет одиннадцать прошло (С XIII, 63).

С учетом того, что спешка Астрова приобретает метафорические семы смерти, объясняется смысл истории о злополучной операции. В ее грамматическом оформлении поразительна странная активность стрелочника, выражаемая глагольной частицей взять да и («возьми и умри»), которая вносит в сказуемое оценку действия как неожиданного, немотивированного или нежелательного [Лекант 1976: 56]. Смерть стрелочника выглядит, однако, неожиданностью для Астрова, но не нарушает логического хода событий его жизни, связанной с ускоренным движением, тяготеющим к смерти. Глагольное сказуемое в виде императива вместо изъявительного наклонения показывает «участие» Астрова в смерти стрелочника: от него помимо его воли исходит смертоносный импульс. Примечательно и то, что Астров готов заменить столь любимый им лес на железную дорогу, с которой привезли стрелочника:

Астров. <…> Да, я понимаю, если бы на месте этих истребленных лесов пролегли шоссе, железные дороги, если бы тут были заводы, фабрики, школы (С XIII, 95).

Железная дорога, как и фабрика, становится для самого Астрова источником неприятностей, невозможности отдохнуть, остановиться, поэтому на прогрессивные устремления героя накладываются крайне негативные коннотации. Железная дорога, будучи очень твердым сооружением, противостоит лесу как источнику мягкости климата и человека. Железная

64

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

дорога может рассматриваться как метонимический символ движения с огромной скоростью, а это как раз то, что родственно Астрову. Метафорическая жизненная дорога в лесу предполагает пешее движение («когда идешь <…> по лесу» – С XIII, 84), но Астров отказывается от него в пользу железной дороги.

Предшественник Астрова Хрущов сохранял некий разумный баланс между движением ускоренным и обычным. Это очень хорошо показывает эпизод посещения Хрущовым профессора, где реплика Войницкого («Вот доктор приехал») и ремарка («Входит Хрущов») фиксируют изменение движения, а также звучит голос Хрущова, который распоряжается убрать лошадь: «…Пожалуйста, велите убрать мою лошадь!» (С XII, 150) Езда на лошади оправдана необходимостью спешить к больному, затем, когда ему нужно уделить внимание, лошадь следует отставить.

Астров совсем иначе едет к Войницким:

Астров. А я-то сломя голову скакал тридцать верст. Ну да ничего, не впервой (С XIII, 69).

Его скачки – со сломанной головой, если оживить метафорический фразеологизм. Хрущов по сравнению с Астровым намного более хороший доктор, что показывает сопоставление сцен с приступом подагры. Врачевание Хрущова, кроме того что заставляет профессора пойти, связано также с хорошей коммуникацией. Ведя профессора в постель, он говорит: «Там я вас выслушаю и... и все будет прекрасно» (C XII, 150). Выслушаю здесь означает и медицинскую манипуляцию, и необходимое внимание, тем более что в сцене второго действия профессор страдает от его дефицита в окружении родных. Понятно, что для такого лечения необходимо максимально снизить скорость движения, что и делает Хрущов. Таким образом, Хрущову удается его медицинская деятельность, и быстрое движение имеет смысл. Интересно, что его спешная дорога к Серебрякову метафорически выглядит как пешее движение, которое противопоставлено быстрому дви-

65

Глава 1

жению грозы: «За мной гнался дождь, и я едва ушел от него» (С XII, 150). Спасению от стихии, с ее стремительной агрессивностью, способствует неспешное, но уверенное естественное движение человека.

Хрущов диагноз Серебрякова не называет, Астров настаивает на подагре, а также прописывает лежать, и то и другое в метафорическом смысле убийственно для профессора:

Астров. <…> И, пожалуйста, больше не приглашайте меня к вашему отцу. Я ему говорю – подагра, а он – ревматизм; я прошу лежать, он сидит. А сегодня так и вовсе не стал говорить со мною (С XIII, 83).

Серебряков, естественно, сопротивляется – сидит и не хочет разговаривать с Астровым, так как тот скажет сущую правду о его безнадежном положении. Видимо, поэтому профессор

иназывает доктора юродивым: «С этим юродивым я и разговаривать не стану» (С XIII, 77).

Вмедицинском смысле Астров, естественно, прав: подагра, как мы видели, – это неоспоримый факт. Страх профессора, что у него от подагры сделается грудная жаба, означает то, что Серебрякову все-таки придется лежать: лишь неподвижное положение спасает от удушья. Метафоры, называющие «медицинские» реалии – прогноз («грудная жаба») и врача («юродивый»), показывают крайне негативное нравственное состояние больного и безжалостное, хотя и справедливое поведение врача. Дело Астрова – поставить диагноз, констатировать медицинский факт, но не искать способов лечения. Не интересуют его

ипричины заболевания. Астров в тот момент, когда его вызвали к Серебрякову, вообще находится в том состоянии, когда он занят не медициной как делом маленьким, а самыми своими большими делами: строит философскую систему, люди кажутся ему микробами и букашками (см. «Дела доктора Астрова», «Пространство больших дел»). Поэтому жалости к человеку он в этот момент не знает и лечить не может.

Профессор остается один на один со своим страшным заболеванием.

66

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

5.Усталость профессора Серебрякова

Всцене с приступом подагры просматривается еще одна деталь метафорической картины жизни Серебрякова. Когда он жалуется, что ему трудно дышать, Елена Андреевна объясняет: «Ты устал. Вторую ночь не спишь» (С XIII, 75).

В«Дяде Ване», очевидно, устает и Соня, которая постоянно работает и говорит однажды, что она «из сил выбилась» (С XIII, 82), и няня, которая все время работает – вяжет чулок, следит за самоваром, ночью помогает профессору,

ивообще все, кто не сидит «без дела», как говорит Марина, имея в виду себя, Телегина, Соню и Ивана Петровича. Усталость Сони и Войницкого подразумевают также финальные слова Сони «Мы отдохнем!». Устает и Астров, который после тяжелого рабочего дня не может выспаться и который все равно находит время заниматься лесами. Однако примечательно, что глагол устать употребляется только по отношению к профессору и только один раз – в приведенном выше контексте.

По отношению к Соне и Астрову используется страдательное причастие утомленный:

Елена Андреевна. У этого доктора утомленное, нервное лицо. Интересное лицо (С XIII, 74).

Соня. <…> (Становится перед ним на колени и кладет голову на его руки; утомленным голосом.) Мы отдохнем! (C XIII, 115–116)

Утомление постоянно упоминается в связи с жизнью и работой Астрова:

Астров. <…> Знаете, когда идешь темною ночью по лесу, и если в это время вдали светит огонек, то не замечаешь ни утомления, ни потемок, ни колючих веток, которые бьют тебя по лицу...

(C XIII, 84)

Астров. Здесь в доме есть мой собственный стол... В комнате у Ивана Петровича. Когда я утомлюсь совершенно, до полного отупения, то все бросаю и бегу сюда, и вот забавляюсь этой штукой час-другой... (C XIII, 94)

67

Глава 1

Утомленный, утомиться, утомление – синонимы слов устать, усталый/уставший, усталость. Ср. определение значения глагола устать (уставать) у В. И. Даля: «устать, утомиться, уходиться, умориться, умаяться, изнемочь, выбиться из сил. Устают от ходьбы, работы; голова устает и от умственного труда. Устал, так посиди [Даль 2006, т. IV: 514].

С образом Елены Андреевны связан глагол томиться, однокоренной с утомиться, утомление: «Что томитесь?» (С XIII, 91) Однако утомления Елена Андреевна не знает.

Чем вызвано такое распределение синонимов и грамматических форм по отношению к образам персонажей? Почему о Серебрякове не говорится, что он утомился, а вместо этого звучит лексема устал? Почему этот же глагол не характеризует доктора Астрова?

Дело в том, что глагол устать – это производное от стать с префиксом у-, имеющим отрицательное значение (ср. убавить). Примечательно, что в церковнославянском языке устать использовалось в значении ‘стать, остановиться’: «Громи устанут» [Даль 2006].

Звучание глагола устать отчетливо передает идею остановки, что важно для создания образа Серебрякова. Глагольная форма «устал» становится следствием метафорической картины жизни как хождения под богом. Профессор Серебряков остановился на своем жизненном пути, причем это случилось в прошлом, и остановка произошла окончательно, что и заставляет услышать глагол совершенного вида прошедшего времени у-стал. Односложность слышимого стал, закрытость слога превращает слово в диаграмматический символ абсолютной завершенности. Звучание ударного а, не дающего слову ни бемольного, ни диезного тона, лишает слова музыкальной «тонкости», а вместе с ней всякого чувства и смысла, кроме одного – бесстрастной, равнодушной констатации свершившегося факта. Констатирует факт Елена Андреевна, не проявляющая к профессору ни малейшего сочувствия. Очень выразительна ее реплика, состоящая из единственного звука – вопросительного местоимения «А?» – в ответ на просьбу Серебрякова

68

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

найти в библиотеке Батюшкова. Ответ Елены Андреевны – пустой звук, задающий общий настрой безразличия и бездушия. В этой же «пустой» тональности звучат ее слова о профессоре – рассмотренное уже стал и аналогичное ему стар:

Елена Андреевна. Ты говоришь о своей старости таким тоном, как будто все мы виноваты, что ты стар (С XIII, 76).

Глагольная лексема устал, таким образом, использована очень точно, и определяя то, что произошло в жизни Серебрякова, и характеризуя Елену Андреевну. Очевидно, что подстановка на место «устал» утомился невозможна, так как она изменила бы и звучание – на мягкое диезное, и связанный с ним смысл: речь бы уже шла об усталости, а не об остановке, длительное звучание утомился не могло бы поставить «точку» на жизненном пути профессора.

Не репрезентируя идеи статики, утомление, если бы оно было приписано профессору, подчеркнуло бы результат живой работы, деятельности, производимой живым человеком, в то время как стал – устал подходит также и для механизма. Суть работы Серебрякова определяет метафора-овещест- вление perpetuum mobile, в соответствии с которой профессор выглядит механизмом, который может остановиться, стать (ср.: часы стали, машина стала). Эту метафору Чехов использует уже в «Лешем», в словах Войницкого:

Войницкий. <…> Не всякий способен быть пишущим perpetuum mobile (С XII, 142; С XIII, 70).

В «Лешем» же, как и в «Дяде Ване», Чехов находит способ подтвердить справедливость метафорического сопоставления Серебрякова с бездушной машиной, повторив метафору в реплике Елены Андреевны Войницкому:

Елена Андреевна. Нужно было вам <…> говорить о perpetuum mobile! (С XII, 144; С XIII, 73)

Здесь обращает на себя внимание некоторая необычность конструкции. В функции дополнения при глаголе говорить с предлогом о должно выступать имя, непосредственно назы-

69

Глава 1

вающее предмет разговора – в данном случае это лицо, но не сопоставляющий компонент метафоры. То есть должно быть так: говорить о профессоре (Серебрякове) как о perpetuum mobile. Употребление метафорического дополнения требует другой конструкции – с глаголом называть (ср.: Нужно было вам называть профессора perpetuum mobile!). Такая невинная грамматическая неточность, несколько комическая, приводит к приему реализации метафоры, к утверждению того, что профессор и есть perpetuum mobile – неживое устройство, совершающее движение. Вместе с тем метафора perpetuum mobile несколько по-разному соотносится с образами двух Серебряковых, что связано с отношением к нему двух Войницких (см. «Писатели и их герои»).

Метафора-овеществление показывает, что работающий всю жизнь профессор («Всю жизнь работать для науки» – С XIII, 77) не знает утомления. Причина – то, для чего работает профессор: наука – столь же неодушевленна и бездушна, как и работающий для нее механизм. Только живой труд, труд для людей может дать утомление. Соня в финале «Дяди Вани» говорит Войницкому: «Мы, дядя Ваня, будем жить. <…> будем трудиться для других» (С XIII, 115).

Форма устал становится грамматической антитезой к форме стал: лексема стал, как и устал, связана с метафорической остановкой, однако не окончательной, поскольку стал предполагает возможность вернуться к движению. Стал многократно употребляется в связи с образом Серебрякова. Интересно, что в «Дяде Ване» Чехов вводит лексему стал в биографию Серебрякова, в то время как в соответствующем контексте «Лешего» ее не было: «стал его превосходительством, зятем сенатора» (С XIII, 67), «он его превосходительство, зять сенатора» (С XII, 130).

Стал также явно характеризует доктора Астрова. Это очевидно уже в первой сцене пьесы, являющейся экспозицией образа Астрова:

Астров. Да... В десять лет другим человеком стал. <…> Я стал чудаком, нянька... (С XIII, 63)

70