От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Доктор Астров

Астров. Вообще жизнь люблю, но нашу жизнь, уездную, русскую, обывательскую, терпеть не могу и презираю ее всеми силами моей души (С XIII, 83).

Благодаря часто повторяющемуся затем глаголу бывать образуется фигура – гомеология, подчеркивающая сходство слов бывать и обывательский, причем последнее соседствует со словом уездный в речи Астрова. Тот факт, что Елена Андреевна требовала от него не только перестать «бывать», но и уехать, не может не означать смысловой связи однокоренных слов обывательский и уездный: обывательское состояние непременно влечет за собой состояние уездное. Что в таком случае не нравится доктору Астрову? В его словах, вероятно, два уровня смысла. Один основывается на тех коннотациях, которые слова имеют в общем языке, – жизнь провинциальная, глупая, недостойная, захолустная, деревенская, сведенная к быту и только к быту. Другой следует из смысловой связи слов обывательский и уездный, бывать и уезжать. В таком случае все негативное в жизни, что так не нравится доктору Астрову, связано, с одной стороны, с обывательщиной, обыденщиной, а с другой – с «быванием», т. е. с жизнью тех, кто с этой обывательщиной не сживается и находится в «уездном» состоянии – уезжает.

Обыденность, повседневность у Чехова, как писал Б. И. Зингерман, это «экзамен всей человеческой жизни», «поприще, на котором человеку в первую очередь надлежит проявить себя» [Зингерман 1988: 75]. Герои не водевилей, а главных пьес Чехова, исполняя «привычный ритуал будней (проводы, встречи, хождение на службу и со службы, каждодневные трапезы и чаепития)», привносят в него «нечто такое, что в быте и буднях не умещается» [там же: 57–58]. Таковы в «Дяде Ване» Марина, Телегин, Соня, Иван Петрович, даже Мария Васильевна, глупая, но верная своим идеям. Жизнь слишком хрупка, ей постоянно грозит опасность, как показывает хотя бы судьба доктора Астрова, поэтому жизнь, направленная на «поддержание самой себя» [там же: 59], не

191

Глава 2

заключает в себе ничего пошлого. «Обыденщина не только отталкивает от себя духовные стремления, но и пронизана ими, она и некрасива, и заключает в себе норму истинной красоты» [Зингерман 1988: 76].

В «Лешем» спасительная сторона быта была выражена совершенно очевидно. Хозяйство, дом, семья, «самоварчик» буквально вытаскивали с того света Федора Ивановича. Обыденное вместе с браком должно было также войти в жизнь Сони и Хрущова, продолжаться в отношениях Елены Андреевны и Серебрякова. Эта та обыденность, в которой Чехов видел «всю мудрость традиционного житейского опыта» [там же: 75–76]. Интересно, что обыденность в «Лешем» имеет некоторую дифференциацию – от максимально возможного проявления в быте духовного начала до минимального, однако все же не полного его отсутствия. В браке Сони с Хрущовым и Юли с Федором Ивановичем нет жизненной ошибки – «увлеченности» и, следовательно, «искусственной» любви, как в замужестве Елены Андреевны. Само чувство обещает внести в их быт духовное начало, которого все же должно быть больше в паре Соня – Хрущов, так как кроме чувства важна и определенная духовная организация героев, которая может противостоять быту. В Соне – это ее «ученость», в Хрущове – его «идейность», но не как принадлежность к какому-либо общественному течению, а как обеспокоенность состоянием общей жизни, проявляющаяся в заботе о лесе. Юля, с ее корзинками, провизией, подсчетами, – это гипертрофированная хозяйственность, и Федор Иванович, по сути, и выбирает ее как хозяйку.

Между образами Юли, с одной стороны, и более утонченных Сони и Елены Андреевны, с другой, заметна разница звуковых и цветовых деталей, характеризующих быт. Звуки Юли – это щелканье на счетах. Звуки Сони и Елены Андреевны – пение канарейки: Соня поет, Орловский называет ее канареечкой, а Елену Андреевну с домашней канарейкой сравнивает Дядин. Птица Юли хозяйственная – индюшка. «Цветовое» различие воплощено в фамилии Юли – Желтухина – и в ярком канареечном цвете домашних певуний Сони и

192

Доктор Астров

Елены Андреевны. Быт – сам по себе желтый и даже может стираться до бледного, «желтушного», однако он несравнимо лучше гибели Орловского в его жизни-войне и бесприютности лесных блужданий Хрущова.

Соня в «Дяде Ване» лишена счастья и канареечной метафоры, ее образ пронизан трагизмом жизни, что также метафорически представлено в птичьем образе (см. «“Лебединое озеро” в “Ночи перед Рождеством”»). Соня вмещает в себя Веру, достигает веры, как мы уже говорили. В ее беспокойстве о сене как раз и проглядывает Вера, «милая сестра» Войницкого, которую он увидел в глазах Сони (см. «Пространство больших дел»).

Презирает ли Астров такую жизнь? Нет, он безмерно уважает Соню, что выражается в его обращении к ней «Софья Александровна» (С XIII, 71), подчеркивающем почтение перед ее мудростью, умом, софийностью, фило-Софией. Астров любит старую няню, вся жизнь которой – это один сплошной быт. Астров вовсе не из тех, кто «третирует повседневность» [Зингерман 1988: 78]. Третируют повседневность Елена Андреевна и Серебряков. А Астров и сам живет повседневностью, когда занимается медициной и лесами, ибо озабочен не чем иным, как поддержанием жизни. Над повседневностью он поднимается в моменты космических игр, лунных приливов, но тогда он «третирует» не только повседневность, но и самого себя. Презирая обывательскую, уездную жизнь, он презирает себя – за такое отношение к повседневности, за «бывание», уезд. Вся эта жизнь, как говорит Астров, – это наша жизнь, ее он фиксирует на своей картограмме, представляя ее как картину «нашего уезда». Слова доктора Астрова, таким образом, – это не только критика существующей жизни, но и критика самого себя. В словах Астрова также отчетливо видна причина его презрения к уездной жизни: она заключается в отсутствии способности терпеть эту жизнь – именно так, буквально, нужно понимать идиоматическую единицу «терпеть не могу» в реплике Астрова. Но именно терпение становится единственным условием со-

193

Глава 2

хранения жизни, а не прерывания ее искусственным путем, т. е. метафорического самоубийства:

Соня. <…> Я терплю и буду терпеть, пока жизнь моя не окончится сама собою... Терпи и ты. <…> Терпи, дядя! Терпи! (C XIII, 109)

За эту неспособность терпеть простую, тяжелую, повседневную жизнь Астров призван на метафорический допрос и получает метафорический приговор.

2.5. Вина доктора Астрова

Если Астров виноват в своем «обывательском», «уездном» состоянии, отсутствии терпения к жизни, то, очевидно, он может быть подсудимым, может быть допрашиваемым. Вина Астрова связана с его «большими» делами, которые заставляют его мерить время тысячелетиями и ждать счастье через тысячу лет. Астров сам знает за собой эту вину:

Астров. <…> Вот ты глядишь на меня с иронией, и все, что я говорю, тебе кажется не серьезным и... и, быть может, это в самом деле чудачество, но, когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти, и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я (C XIII, 73).

Здесь очевиден семантический диссонанс: слово виноват выбивается из общего контекста своей негативной семантикой, нарушая закон семантического согласования предложения [Гак 1972: 377]. На поверхностном уровне это можно объяснить скромностью доктора Астрова, и тогда слово виноват представляет собой троп контраста, разновидность самоиронии, направленной на преуменьшение говорящим своих достоинств (что-то сходное с сократической иронией). Но самоирония Астрова нивелируется иронией Войницкого, которая направлена на деятельность Астрова и на его планы на всеобщее счастье через тысячу лет.

194

Доктор Астров

Ироничный взгляд Ивана Петровича правильный, его ирония не эмоциональная (как у Войницкого-первого), а интеллектуальная, «логосная» (см. «Несостоявшийся роман Жоржа Войницкого»), это трезвый взгляд, здравый смысл, с позиций которого видна абсурдность слов Астрова о наступлении тысячелетия счастья и своей небольшой в этом «вине». Примечательно, что замечание Астрова об иронии Войницкого предшествует именно этим его словам.

Таким образом, самоирония Астрова, имеющая позитивный смысл с его точки зрения, с позиции реальности получает совсем другое значение. Оно прочитывается в буквальном смысле слова виноват. Но виноват Астров будет не в счастье человечества, которое если и наступит, то, как показывает ирония Войницкого, не в результате деятельности Астрова, а в том, что оно наступит через тысячу лет. Такой смысл легко прочитывается во фразе Астрова, если поставить ударение на обстоятельстве времени, на слове «тысячу»: «Если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я». В этом случае исчезает нарушение семантического несоответствия в предложении и слова о вине Астрова начинают поддерживать семы негативные, связанные с никому не нужным, вредоносным, даже преступным отдалением счастья на недосягаемое временное расстояние.

Наложение смыслов иронии Войницкого и самоиронии Астрова получает эффект «перекрестного» допроса, «вина» доктора Астрова при этом доказана, спорным же остается ее масштаб. В какой степени будет виноват доктор Астров? Сам он говорит, что «немножко». Если в словах Астрова, признающих «чудачество» своих идей, есть хотя бы малейшая толика согласия с Войницким, то тогда в этом «немножко» звучит мотивация «помилования», прощения героя за «малость» его личного вклада в дело отодвигания счастья в далекое будущее. Если же Астров полностью уверен в своей правоте и только преуменьшает свои заслуги, то вина его будет выглядеть весьма масштабно.

Отдаление счастья на тысячу лет, однако, показывает его невозможность. Отсутствие всякой логики в ожидании тыся-

195

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

профессор, так сказать, смотрит в корень, не мелочась. Это быстрая и «надежная» гибель человечества (см. «Серьезное дело, или Черная магия»). Между тем и «чудачества» тоже вносят свою лепту в тяжелое состояние мира.

Во-первых, Астров противоречит сам себе, говоря, что лес нужно рубить из нужды. Он спасает при этом от порубки крестьянские леса, но это значит, что крестьяне не могут построить сараи и топить печки. Сам Астров, отправляясь на эпидемию в Малицкое, видит, как живет народ в деревне:

Астров. <…> В избах народ вповалку... Грязь, вонь, дым, телята на полу, с больными вместе... Поросята тут же… (C XIII, 64)

Деревья должны участвовать в жизни людей. Такова деревянная – деревенская жизнь. Астров мешает этому необходимому условию поддержания жизни.

Во-вторых, лесная деятельность Астрова все равно не приносит успеха: лесов становится меньше. В-третьих, Астров, занятый спешкой больших дел, вредит делам малым, настоящим. Он виноват в той безрадостной жизни, которая ожидает Соню.

Все это говорит о логике попадания доктора Астрова в ситуацию допроса. Но и допрашиваемый, и допрашивающая – оба оказываются в западне. Оба садятся, как мы уже отмечали, и оба приговорены к смертной казни.

197

ГЛАВА 3 ДЕЛО ПРОФЕССОРА СЕРЕБРЯКОВА

1. История «святого» семейства

Жизнь и судьба профессора Серебрякова в «Дяде Ване» напрямую связаны с семейством его первой жены Веры Петровны. Серебрякова мы видим, когда он приезжает в имение с новой женой, молодой красавицей Еленой Андреевной. Затем Серебряков предлагает продать имение, однако все заканчивается тем, что чета Серебряковых уезжает.

Представляет большой интерес предыстория профессора, которая известна благодаря тому, что его биографию излагает Иван Петрович:

Войницкий. <…> Он бы лучше свою автобиографию написал. Какой это превосходный сюжет! Отставной профессор, понимаешь ли, старый сухарь, ученая вобла. Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и зависти вспухла печенка... Живет эта вобла в именье своей первой жены, живет поневоле, потому что жить в городе ему не по карману. Вечно жалуется на свои несчастья, хотя, в сущности, сам необыкновенно счастлив. (Нервно.) Ты только подумай, какое счастье! Сын простого дьячка, бурсак, добился ученых степеней и кафедры, стал его превосходительством, зятем сенатора и прочее и прочее. Все это неважно, впрочем (С XIII, 67).

В рассказе Войницкого ни слова не говорится о том, как Серебряков женился на Вере Петровне. Вместе с тем ряд деталей свидетельствует о том, что этот брак имел определенный смысл, весьма отличный от случайности жизненной встречи. На поиски этого смысла в первую очередь ориентирует логика соответствия духовного заведения, где учился Серебряков, имени Веры. Даглас Клэйтон, вычисляя годы, связанные с предысторией персонажей пьесы, указывает, что брак Серебрякова и Веры пришелся на время его пребывания в бурсе: «Мария Васильевна выдает свою дочь за молодого бурсака»

198

Дело профессора Серебрякова

[Клейтон 1995: 161]. Но имя Веры, явно приобретающее символический характер, подсказывает также на основе ассоциаций по смежности смысл имен ее родителей и того, что ими было сделано. Имя матери Веры дается в собственно библейском варианте – Мария (в «Лешем» оно звучало как Марья),

отчество Васильевна сообщает имени «царственную» окраску (βασιλεύς – ‘царь, монарх, правитель’), поддерживающую би-

блейский ореол образа. Имя отца Веры – Петр. Об отце семейства известно, что он тайный советник и купил имение в приданое для своей дочери. Все это вкупе ведет к образу первоверховного апостола Петра, чье ревностное служение получило метафорическое соответствие его имени: «ты Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою» (Мф. 16, 18). Отсылка к библейскому источнику проясняет смысл приобретения отцом имения в приданое для Веры. Ассоциацию «Вера, дочь Петра – вера, утвержденная на камне», значимую для «Дяди Вани», отмечает Т. В. Коренькова [Коренькова 2018: 225].

«Библейские» родственные отношения – Мария, Петр, Вера – заключают в себе, таким образом, логику «рождения» веры и ее упроченья, т. е., так сказать, собственно «воцерковления», основания на «камне» Петра. Духу «святости» семейства соответствует и имя брата Веры – в библейском варианте Иоанн, поддержанное его самоотверженной любовью, служением Вере, а также сценой писания в четвертом действии, которая вызывает соответствующую библейскому варианту имени ассоциацию – Богослов. Основатель рода получил фамилию Войницкий, что, вероятно, также имеет определенное соответствие с библейским прообразом (ср. меч Петра и историю с отсечением уха), но главное – это то, что фамилия определяет дух жизни его семейства.

Тайный советник Петр Войницкий как будто задал строгий жизненный императив, предписывающий в качестве руководства религиозные догматы, незыблемую верность вере, постоянную борьбу за ее чистоту. И, видимо, согласно логике следования этому императиву в семействе появился Александр – как показывает его имя, защитник, охранитель, во-

199

Глава 3

итель, что отвечает и метафорической фамилии Войницкие1. Отчество «воителя» – Владимирович – по «масштабности» также соответствует претензиям таких ярых адептов веры, как Войницкие, а то, что он бурсак, – сути охраняемого и возможностям охранителя. И действительно, после «Очерков бурсы» Н. Г. Помяловского и «До и после» И. Н. Потапенко было хорошо понятно, что означала школа бурсы, которую прошел Серебряков. Она, бесспорно, давала воспитание и «достойную» закалку защитнику, столь необходимому, согласно убеждениям Войницких, Вере/вере. Соответствует выбору Войницких и происхождение Серебрякова: его отец – дьячок, служитель церкви. Таким образом, по замыслу тайного советника Петра Войницкого, Вера/вера должна находиться под военной защитой, и функции ее были переданы молодому бурсаку, избранному, возможно, уже Марией Васильевной, свято чтившей семейные традиции.

Что произошло дальше с Верой/верой, на сохранение «чистоты» которой были направлены усилия Петра Войницкого, показывает история супружеской пары Веры Петровны и Серебрякова, из которой известны только болезнь профессора, реакция на нее Веры Петровны и ее смерть, а также дальнейшие дела профессора.

О давности болезни Серебрякова, которую он получил еще при жизни Веры, говорит Марина в сцене с приступом подагры:

Марина. <…> Это у вас давняя болезнь. Вера Петровна, покойница, Сонечкина мать, бывало, ночи не спит, убивается... Очень уж она вас любила... <…> Вера Петровна, бывало, все убивается, все плачет... (С XIII, 78).

Воспоминания Марины о том, как болезнь Серебрякова воспринимала Вера Петровна, в подтексте представляют собой нравственный диагноз профессорского недуга. Порождению такого смысла способствует последовательность предло-

1На значение этимологии имени Серебрякова обращает внимание

Т.В. Коренькова [Коренькова 2018: 225].

200