От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Доктор Астров

очень сильной степени тяготеет к быстрому движению. Соня делает для его спасения очень многое, все, что только возможно в ее силах, но не более. Все остальное зависит от самого Астрова. На предложение Сони «погодить до утра» он отвечает односложно: «Поеду» (С XIII, 83). Утром – если бы ночью, как и положено человеку, доктор остановился – он мог бы оказаться у Войницких за столом, за утренним чаем, как предполагает распорядок дня:

Марина. <…> Утром в восьмом часу чай, в первом часу обед, вечером – ужинать садиться (С XIII, 166).

Утренний чай дает защиту от того, чтобы в течение дня не прийти в отчаяние1. Несмотря на то что распорядок в доме с приездом Серебряковых нарушен, обед отодвинут на более позднее время, самовар тем не менее, как свидетельствует в первом действии Марина, «кипит с утра» (С XIII, 66). Самовар одушевлен, он как бы самостоятельно действующий персонаж, настойчиво вмешивающийся в человеческую жизнь, требующий к себе внимания – с тем чтобы человек подошел к столу, остановился, получил необходимую ему поддерживающую силы влагу. Таким образом, если бы Астров «погодил» до утра, он смог бы остановиться, сесть за стол, за утренний чай. Ночью же Соня может остановить его лишь на время –

убуфета.

Вбуфете, кроме еды, оказалась также и бутылка с алкоголем: такова особенность буфета – хранить все, что имеет отношение к застолью. Астров достает ее сам и, спрашивая позволения у Сони («Можно?»), но не дожидаясь ответа, «выпивает рюмку» (С XIII, 83). Рюмка подбавляет влаги – отнюдь не самоварной, а другой, крайне опасной, являющейся топливом для «печки», которая приходит во «внутреннее» движение, продолжающееся в движении внешнем, скоростном, нарушающем суть самой человеческой жизни – неспешного хождения под богом.

1Парономасию чай – отчаяние у Чехова отметил Людмил Димитров [Димитров 2016].

131

Глава 2

1.4. Ночные разговоры

Небольшая остановка у буфета способствует тому, чтобы Астров проговорил многое, что показывает его понимание жизни, людей и самого себя. В его отношении к окружающим отчетливо виден критический настрой. Нарастание его связано с алкоголем. Так, после выпитой рюмки Астров говорит о невыносимой для него обстановке в доме Сони и Ивана Петровича:

Астров. <…> Знаете, мне кажется, что в вашем доме я не выжил бы одного месяца, задохнулся бы в этом воздухе... Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и в книги, дядя Ваня со своею хандрой, ваша бабушка, наконец, ваша мачеха... (С XIII, 83)

Затем, увлекшись критикой интеллигенции, он также «хочет выпить»:

Астров. <…> Все они, наши добрые знакомые, мелко мыслят, мелко чувствуют и не видят дальше своего носа – просто-напросто глупы. А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом... Эти ноют, ненавистничают, болезненно клевещут, подходят к человеку боком, смотрят на него искоса и решают: «О, это психопат!» или: «Это фразер!» А когда не знают, какой ярлык прилепить к моему лбу, то говорят: «Это странный человек, странный!» Я люблю лес – это странно; я не ем мяса – это тоже странно. Непосредственного, чистого, свободного отношения к природе и к людям уже нет... Нет и нет! (Хочет выпить.) (С XIII, 84)

При этом Астров все же не теряет присущей ему рефлексии и в какой-то момент говорит о своем слишком строгом отношении. Но весьма примечательно то, что эти слова следуют после отрицательного высказывания о Елене Андреевне:

Астров. В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Она прекрасна, спора нет, но... ведь она только ест, спит, гуляет, чарует всех нас своею красотой – и больше ничего. У нее нет никаких обязанностей, на нее работают другие...

Ведь так? А праздная жизнь не может быть чистою.

132

Доктор Астров

Пауза.

Впрочем, быть может, я отношусь слишком строго. Я не удовлетворен жизнью, как ваш дядя Ваня, и оба мы становимся брюзгами (С XIII, 83).

Критический взгляд именно на Елену Андреевну подсказывает Астрову его представление о человеке, о том, что составляет в нем прекрасную гармонию. Он видит несоответствие чарующей всех красавицы идеалу человека и находит в ней основную ущербность – отсутствие в ее жизни труда. Примечательно, что такую жизнь доктор не может назвать чистой. Чистота жизни, таким образом, – идеал самого Астрова. Елена Андреевна же, как мы помним, весьма склонна поэтизировать отсутствие чистоты в его жизни, представлять ее нетрезвой, погруженной в «непролазную» дорожную «грязь».

Соня не позволяет Астрову выпить вторую рюмку, она, как гласит ремарка, «мешает ему». Назначение ремарки не в том, чтобы назвать конкретные действия Сони, а в том, чтобы объяснить смысл ее присутствия в жизни Астрова в данный момент: Соня препятствует тому, что губит доктора. Она говорит с ним очень проникновенно, умоляет его не пить, объясняет все, что с ним происходит:

Астров. <…> (Хочет выпить.)

Соня (мешает ему). Нет, прошу вас, умоляю, не пейте больше. Астров. Отчего?

Соня. Это так не идет к вам! Вы изящны, у вас такой нежный голос... Даже больше, вы, как никто из всех, кого я знаю, – вы прекрасны. Зачем же вы хотите походить на обыкновенных людей, которые пьют и играют в карты? О, не делайте этого, умоляю вас! Вы говорите всегда, что люди не творят, а только разрушают то, что им дано свыше. Зачем же, зачем вы разрушаете самого себя? Не надо, не надо, умоляю, заклинаю вас.

Астров (протягивает ей руку). Не буду больше пить. Соня. Дайте мне слово.

Астров. Честное слово.

Соня (крепко пожимает руку). Благодарю! (C XIII, 84)

133

Глава 2

Все, что говорит Соня, Астров не может не понять, так как это соответствует его собственным представлениям о человеческом идеале и о том, что делает человек с красотой. Эти представления доктора связаны с его заботами о лесах, т. е. о деревьях. Так, Астров сам говорил о том, что человек, будучи одарен «разумом и творческой силой», «до сих пор не творил», а разрушал», имея в виду печку, в которой человек сжигает красоту – деревья. Соня, таким образом, напоминает Астрову его же мысли и благородные устремления. «Уговаривая Астрова перестать пить, Соня упрекает его в том, что он противоречит самому себе» [Морсон 2018: 263].

Тон Сониной речи, как мы сказали, очень проникновенен и нежен. Это умоляющий тон. Она неоднократно повторяет слово умоляю. Семантически это слово ведет к вере. Умолять – значит обращаться к самым добрым началам в человеке. Надо сказать, что реакция на это слово в пьесе почти всегда положительная. Так, Соня умоляет Марию Васильевну и Войницкого не ссориться, и Иван Петрович умолкает и извиняется. Характерно, что этого не делает Мария Васильевна, мольбы на нее не действуют. Затем уже Иван Петрович проявляет способность не реагировать на мольбы – когда его умоляет не оставаться с ним ночью Серебряков, и объясняется это тем, что Войницкий в грозовую ночь готов уже к тому, чтобы подпасть под влияние «побеспокоенного» Астрова. Сам доктор на мольбы Сони отвечает согласием: он дает ей слово, протягивает руку. Соня, пожимая его руку, благодарит. Ее благодарность выражает то, что скрыто во внутренней форме слова: она дарит Астрову благо. Рукопожатие – проводник такого благодарения. Казалось бы, доктор Астров на пути к спасению, и это действительно так, но есть что-то, что становится для него непреодолимым препятствием.

Дав Соне честное слово, Астров произносит следующее:

Астров. Баста! Я отрезвел. Видите, я уже совсем трезв и таким останусь до конца дней моих. (Смотрит на часы.) Итак, будем продолжать. Я говорю: мое время уже ушло, поздно мне... (С XIII, 85)

134

Доктор Астров

Слово баста выражает категорическое решение доктора перестать пить, однако в контексте предшествующей сцены – Астрова с Телегиным и Войницким – важно также и то, что это слово может употребляться как знак прекращения азартной игры. Астров, конечно, в обычные азартные игры не играл, однако игровой характер его фазы «прилива» был очевиден, выражаясь, как мы видели, в музыкальном сопровождении. Музыка вносила положительную сему в отрицательную в целом оценку «космического» состояния доктора, мыслящего

вэтот момент масштабами «громадной пользы». В словах Сони, когда она умоляет Астрова не пить, о музыке речи нет, напротив, Соня сравнивает Астрова с обычными людьми, которые «играют в карты». Взгляд Сони – это позиция здравого смысла, оценка человека и его жизни не с космических высот,

вкоторые уводит построение философской системы, а с точки зрения реальной земной жизни. С такой точки зрения любые философские системы и проекты, как бы они ни были достойны и красивы, обесцениваются. Вопрос заключается в том, как человеку прожить свою жизнь в окружении других людей, прожить так, чтобы не погубить жизнь ни свою, ни близких. Всякого рода «игры» – и большие и красивые, и малые и ничтожные – не имеют ничего общего с настоящей жизнью. Игра – это метафора, позволяющая изобразить и оценить ту жизнь, которая не может быть названа настоящей, т. е. правильной, достойной человека, а главное, не губящей самое себя. Астров, судя по его словам, попытался поставить точку на своем губительном образе жизни, однако сделать это ему не удалось.

Видимо, доктор ошибся в том, что почувствовал себя окончательно отрезвленным. Здесь в его словах примечателен глагол видеть, используемый в качестве вводного слова: «Видите, я уже совсем отрезвел…» Дело в том, что видение, зрительное восприятие в пьесе компрометируется как весьма ненадежный источник знания (см. «Писатели и их герои»). Обращение к Соне, призыв посмотреть и увидеть его абсолютно трезвое состояние – это, пожалуй, и для Астрова своего рода самообман.

135

Глава 2

Что означает взгляд Астрова на часы после того, как он сказал, что он совсем трезв и останется таким до конца своих дней? Слово день в этом контексте – это метонимия жизни (ср.: окончить свои дни, закат дней). Метонимия в реплике Астрова имеет буквальное значение, которое связано

сего «месячной», т. е. «ночной», метафорической жизнью. Астров прекрасно понимает свой «ночной» образ жизни, который сильно сокращает его дни. Знает он и свое расхождение

сжизнью, свое отставание от времени в результате слишком быстрого собственного движения (см. «Помощники и врачеватели»). Однако значит ли этот взгляд на часы, что его время уже «ушло» и ему уже «поздно» – как сказал Астров, посмотрев на часы? На первый взгляд кажется, что это именно так: неумолимое время означает близкий конец его дней. Однако в реальности часы показывают ночное время. У Астрова-меся- ца есть четкий ориентир его «ночного» пребывания в мире – рассвет, и стрелки часов отсчитывают именно остаток времени до его наступления. И, видимо, у Астрова есть еще в запасе немного ночного времени, поэтому он возвращается к своим предыдущим речам: «Итак, будем продолжать» (С XIII, 85).

То, что он говорит дальше, связано с осмыслением собственной жизни, с возможностью ее спасения. Астров совершенно правильно находит эту возможность в человеческих отношениях. Он говорит о привязанности, о любви. Привязанность – это зрительно ясная метафора, представляющая собой следствие дорожных картин жизни. Привязанность останавливает гибельную скорость движения. Для этого нужна любовь.

Однако Астров отрицает для себя возможность привязанности. Он склоняется к тому, что с ним сделает вскоре Елена Андреевна (см. ниже).

Прав ли Астров в том, что привязанность для него исключена? Ответ на этот вопрос подсказывает глагол говорить («я говорю»), не позволяющий верифицировать смысл слов без учета того, что это лишь слова. «Я говорю» означает только то, что Астров это говорит, и не более. Поэтому к тому, что он произносит затем, нужно отнестись исключительно как

136

Доктор Астров

к говорению. Меньше всего мы тут имеем дело с семантикой, с реальным отношением речи к действительности. Значение слов Астрова о том, что он не может привязаться к человеку, определяется синтактикой – их отношением к предшествующему знаку я говорю. Прагматика же заставляет искать причину того, что говорит Астров, и, главное, почему он вообще говорит, в нем самом, в его состоянии.

Астров, как мы сказали, не совсем трезв. Даже если не учитывать весьма слабо доказательное «видите», сам факт внезапного отрезвления заставляет сомневаться в его окончательности. Но главное заключается в том, что алкоголь напрямую связан с говорением.

На эту связь однозначно указывают слова Елены Андреевны, сказанные ею во втором действии Ивану Петровичу, когда тот был уже в состоянии, сближающем его с Астровым:

Елена Андреевна. Раньше вы никогда не пили и никогда вы так много не говорили... (C XIII, 80)

Тема говорения, длительных разговоров во втором действии – очевидный объект выдвижения. Фокус этого выдвижения приходится на сцену с подагрой Серебрякова, когда входит Войницкий и предлагает сменить Соню и Елену Андреевну. Серебряков в ужасе умоляет его уйти, потому что он его «заговорит». Фраза «он меня заговорит» повторяется дважды:

Войницкий. На дворе гроза собирается. Молния.

Вона как! Hélène и Соня, идите спать, я пришел вас сменить. Серебряков (испуганно). Нет, нет! Не оставляйте меня с ним!

Нет. Он меня заговорит!

Войницкий. Но надо же дать им покой! Они уже другую ночь не спят.

Серебряков. Пусть идут спать, но и ты уходи. Благодарю. Умоляю тебя. Во имя нашей прежней дружбы, не протестуй. После поговорим.

Войницкий (с усмешкой). Прежней нашей дружбы... Прежней...

137

Глава 2

Соня. Замолчи, дядя Ваня.

Серебряков (жене). Дорогая моя, не оставляй меня с ним! Он меня заговорит (С XIII, 77–78).

Все указывает на то, что Серебряков действительно испуган не на шутку. Это в первую очередь ремарка «испуганно». Как отмечает Ю. В. Доманский, это единственный случай в драматургии Чехова, когда эта ремарка характеризует персонажа мужского пола, что указывает даже на «истеричный» характер поведения профессора [Доманский 2014: 97]. И действительно, «истерику» выражает вся речь Серебрякова: и восклицания, и все ее короткие отрывистые фразы, передающие смятение, и то, что Елену Андреевну, с которой он только что вел весьма некрасивую перепалку, называет теперь «моя дорогая».

Истеричный страх профессора, как кажется, ничем не обоснован. И в самом деле, не бояться же обычных разговоров своего бывшего друга, максимум, что они могут, – это утомить, надоесть своей назойливостью. Но Серебряков, как показывает настойчивый повтор слов «он меня заговорит», боится именно разговоров. Страх профессора можно объяснить тем скрытым смыслом, который заключает в себе лексема заговорит. Заговорить, кроме основного значения ‘утомить многословным разговором’, имеет и переносное, метонимическое – ‘оказать действие на кого-л., что-л. заговором, заколдовать’ [Словарь русского языка]. Только такой смысл разговоров – заговоров – вполне объясняет истерику Серебрякова.

«Колдовская» семантика разговоров является следствием скрытого за действиями ряда персонажей «колдовского» метафорического сюжета (см. «Средняя дверь и расплата Серебрякова», «“Лебединое озеро” в “Ночи перед Рождеством”»). Этот сюжет напрямую касается Астрова, с его таинственными фазами «лунных приливов» и пробуждением в такие моменты бесовского начала. В том, что с ним происходит, когда он говорит и, главное, продолжает говорить после того, как дал слово не пить, проявляется «заговоренность». Это «заговорен-

138

Доктор Астров

ность» в прямом и в переносном смысле слова. «Колдовское» обнаруживается в реальном пристрастии к многочисленным, длительным разговорам, в которых при этом обязательно присутствует солидная доля критики, и оборачивается магическим действием, не позволяющим выйти из этих разговоров. Поэтому доктор Астров продолжает говорить. И, как кажется, констатирует, а на деле предписывает себе непременную погибель, «заговаривает» свою жизнь.

В высказывании Астрова «я говорю» глагол говорить употреблен перформативно: он совпадает с совершением соответствующего действия. Даже форма высказывания – я + глагол первого лица единственного числа – является здесь «классической» для перформативов (перформативная формула, см. [Крюкова 2009]). Ключевым критерием перформативности является то, что иллокутивная цель, заключенная в семантике глагола, достигается исключительно его произнесением [Падучева 2004: 358]. Глаголу говорить перформативное употребление мало свойственно, так как его значение ‘произносить текст, несущий смысл’ [там же: 359], ‘устно выражать свои мысли’ [Активный словарь..., т. 2: 621–622] соотносится с такой деятельностью, которая с иллокутивной целью не совпадает. При перформативном употреблении глагол меняет смысл: ср. Я говорю, что… в значении ‘повторяю’ [Падучева 2004: 359]. В реплике Астрова, где значение глагола определено «колдовскими» семами и связано с заговором, перформативное употребление вполне понятно. Само действие – заговор – не может быть выполнено иначе, чем произнесением, что, собственно, и является признаком перформатива [Крюкова 2009]. Конечно, «классический» заговор обходится без перформативного глагола (никакая ворожея не будет говорить «я заговариваю»), но в действии, представленном в пьесе, «заговор» дается в подтексте, выявляя смысл того, что происходит с героем, поэтому перформативная формула становится выдвижением этого подтекста. Повторим еще раз: «колдовское» в заговоренности сводится к реальной практике чрезмерного, длительного говорения, зависимости человека, его жизни от разговоров.

139

Глава 2

Теория речевых/иллокутивных актов учитывает такой показатель, как направление приспособления речевого акта к миру: оно может быть от мира к слову или же, наоборот, – от слова к миру. В первом случае мы имеем дело с утверждениями о существующем положении дел, во втором – с такими иллокутивными актами, как намерения, приказы и проч. [Шелякин 2005: 264–267]. Совершенно очевидно, что ситуация заговора в максимальной степени направлена от слова

кмиру. Это объясняет смысл того, что произносит Астров в ситуации своего говорения, т. е. заговаривания: здесь нет констатации, утверждения, а есть именно предписание, прескриптивное высказывание, адресованное самому себе. Речь Астрова показывает, что он совершает над собой усилие – в тот момент, когда говорит, что уже никого не полюбит. Заминка в его словах, подобная той, которая последовала, когда Елена Андреевна задала ему прямой и грубый вопрос относительно Сони, заставляет сомневаться в истинности этих выводов Астрова. Заминка выражает внутреннее состояние доктора: он нехотя, не желая того, вынужден произнести то, чего требует от него колдовская воля, вырастающая из склонности

к«критическим» разговорам.

Соня пытается разрушить околдованность, заговоренность Астрова. В ее проникновенных мольбах есть слово, семантически непосредственно соответствующее подтекстовому смыслу заговорить, – заклинаю. Это совершенно очевидный перформатив, как и другой глагол, направленный на противодействие дьявольской заговоренности, – умоляю. Глагол-закли- нание вводится как последний компонент градации, выражающей возрастающую силу внутреннего сопротивления Сони тому, что происходит с Астровым, – от страстной мольбы ради всего святого до магического воздействия как единственного способа противостоять страшной бесовской силе:

Cоня. <…> Вы говорите всегда, что люди не творят, а только разрушают то, что им дано свыше. Зачем же, зачем вы разрушаете самого себя? Не надо, не надо, умоляю, заклинаю вас (C XIII, 84).

140