От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

(дарит Хрущову свое ружье) и уходит на покой, в мирную семейную жизнь.

В «Лешем» война явная, театральная – это всего лишь метафорический образ, накладывающийся на самые обычные, свойственные человеческому миру неурядицы, ссоры и скандалы, т. е. всякого рода «дрязги». Уподобление античным битвам, причем в сниженном, оффенбаховском варианте, способствует комедийному представлению обыденной, пронизанной бытом жизни. Но на бессмысленные «дрязги» в «Лешем» накладывается более реалистическая история, микросюжет из военного прошлого Федора Ивановича. Этот сюжет представлен в третьем, самом «военном» действии пьесы:

Войницкий <…> Кажется, никогда еще у нас так скучно не было...

Федор Иванович. Не видал ты, душа моя, настоящей скуки. Когда я был в Сербии добровольцем, так вот где была скука! Жарко, душно, грязно, голова трещит с похмелья... Сижу я раз, помню, в грязном сараишке... Со мною капитан Кашкинази... Всё уж переговорили, идти некуда, делать нечего, пить не хочется – тошно, понимаешь ли, просто хоть в петлю! Сидим, как аспиды, и друг на друга глядим... Он на меня глядит, а я на него... Я на него, а он на меня... Глядим и сами не знаем, чего... Проходит, понимаешь ли, час, другой, а мы всё глядим. Вдруг он ни с того ни с сего вскакивает, выхватывает шашку и на меня... Здравствуйте... Я, конечно, сейчас – ведь убьет же! – вынимаю свою шашку, и пошла писать: чик-чак, чик-чак, чик-чак... Насилу розняли. Я потом ничего, а капитан Кашкинази до сих пор с шрамом на щеке ходит. Так вот до какой степени люди балдеют иногда... (C XII, 163)

Причина случившейся драки – скука как результат бессмысленного времяпрепровождения, отсутствия дел, бесчисленных разговоров («все уже переговорили»). Здесь военные действия даны не в античном, а в кавказском контексте. Грузинская фамилия сослуживца Орловского, призванная подчеркнуть его воинственность, оформляет, однако, русский корень, отсылающий к метафорическому фразеологизму за-

31

Глава 1

варилась каша, обозначающему всякие неприятные происшествия, в которые вовлечено много людей. Этот фразеологизм звучит в реплике Желтухина в третьем действии, в момент дошедшей до апогея ссоры Войницкого и Серебрякова:

Серебряков. Что ты хочешь от меня? И какое ты имеешь право говорить со мной таким тоном? Ничтожество! Если именье твое, то бери его, я не нуждаюсь в нем!

Желтухин (в сторону). Ну, заварилась каша!.. Уйду! (C XII, 176)

Совершенно очевидно, что смысл этих явных перекличек заключается в оценке происходящего. С одной стороны, ссоры третьего действия так же неприглядны, как и рубка Федора Ивановича с Кашкинази. С другой стороны, все «баталии», происходящие с персонажами, достойны только того, чтобы получить образ заваренной каши, низводящей крики, ссоры и даже выстрел до уровня самой что ни на есть прозаической обыденности. Все баталии, большие и малые, оцениваются посредством метафоры игры, разыгрываемого театра, театральных костюмов. Так, Федор Иванович в третьем действии предстает «в черкесском костюме с папахой в руках», а Юля говорит, что «Феденька чеченцем нарядился» (C XII, 163, 167).

Однако в самой значительной ссоре третьего действия все же есть важный смысл. Идея Серебрякова продать имение проецируется на тему отечества, отчетливо звучащую у Оффенбаха. В «La belle Hélène» судьба отечества – при том, что цари уговаривают Менелая поступиться Еленой во имя этого самого отечества1 – все же выглядит весьма сильно зависящей от Венеры. И Елена покидает с Парисом свое отечество. Тема предательства отечества вкупе с семейными изменами звучит в реплике Дядина, а затем в словах Телегина в «Дяде Ване». Дядин произносит их как раз после того, как

1 Когда вся Греция в раздоре // И каждый муж забыт женой, // Лишь ты один беспечен в общем горе, // Тебе плевать на край родной (русский перевод либретто, сделанный В. А. Крыловым, цит. по [Строганов 2016: 237]).

32

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

Войницкий сожалеет о верности Елены Андреевны профессору.

Дядин (плачущим голосом). Жорженька, я не люблю, когда ты это говоришь. Ну вот, право... Я даже дрожу... Господа, я не обладаю талантом и цветами красноречия, но позвольте мне без пышных фраз высказать вам по совести... Господа, кто изменяет жене или мужу, тот, значит, неверный человек, тот может изменить и отечеству! (C XII, 131)

Фраза звучит комично, как комично выглядят и все отсылки к Оффенбаху. Однако высказанное Дядиным «по совести» имеет очевидно положительный смысл, связанный с признанием отечества как незыблемой ценности.

Защищать отечество выпадает на долю Войницкому – Менелаю, как мы видели, лишь отчасти. Егор Петрович здесь верен, так сказать, самому духу отечества: он защищает имение, купленное еще его отцом в наследство для обожаемой сестры. Имение было куплено у дяди Дядина (в «Дяде Ване» в качестве первоначального хозяина имения также будет фигурировать дядя Телегина), а волнения Дядина связаны именно с отечеством. Дядин входит как раз в то время, когда Серебряков изложил уже свою идею и Войницкий в резкой форме выражает свое возмущение. Приход Дядина как будто даже напоминает Егору Петровичу предысторию имения. Принять идею Серебрякова Войницкий не может. Он в гневе, кричит, хотя Серебряков уже готов отказаться от своего предательского плана. Все заканчивается выстрелом Войницкого, который не имеет никакого смысла с точки зрения защиты им отечества: оно уже в безопасности, так как Войницкий уже сделал свое доброе дело – остановил Серебрякова.

Елена Андреевна в тот момент, когда, вопреки ее стараниям блюсти мир и не в пример Hélène не покидать отечество, Серебряков предлагает продать имение, все ссорятся, Войницкий стреляется, т. е. война идет полным ходом, чувствует себя отрешенно, неприкаянно и в такой ситуации готова погибнуть и, соответственно, «изменить отечеству» – уехать из имения куда-нибудь: «Увезите меня отсюда! Бросьте в глубокую про-

33

Глава 1

пасть, убейте, но я не могу здесь оставаться!»1. Однако миру удается устоять на незыблемых основаниях, быть может, обретя их заново, оценив их смысл после злополучной гибели Войницкого.

В борьбе Егора Петровича за имение проглядывает не античный сюжет на французский лад, а привычная уже русская практика утраты дома, своих корней. Русскую суть в Войницком подчеркивает его имя Егор, которое напрямую устанавливает родство образа с Егорием Воином и реализует тем самым Георгиевский контекст [Сендерович 2012: 262]. Упоминание о дяде Дядина также звучит очень «по-русски», устанавливая родство в русском варианте. К русскому контексту ведет сама мягкость звучания, которая в полной мере воплотится затем в имени другого Войницкого – «дяди Вани», героя «сцен из деревенской жизни». В «Лешем» Войницкого называют преимущественно по-французски – Жорж, однако рядом с этим именем появляется и русское «дядя». Имя Жорж звучит твердо и напористо, подчеркивая воинственный дух Егора Петровича Войницкого. Дядин всегда пытается «смягчить» его воинственность, называя его Жорженька. Примечательно, что в критический момент ссоры, которая приведет к самоубийству Войницкого, в репликах Серебрякова и Марьи Васильевны постоянно присутствует обращение к Войницкому Жорж, при этом в репликах Серебрякова это даже явно избыточно:

Марья Васильевна. Жорж, не противоречь профессору! <…> Серебряков. Я не понимаю, отчего ты волнуешься, Жорж?

(С XII, 174)

Серебряков. Жорж, почем же я знал! <…> Марья Васильевна (строго). Жорж! (С XII, 175)

1 Очевидна театральность реплики, создаваемая ее явной риторичностью, нарочитостью метафорического образа пропасти, в контексте античного сюжета, восходящего к спартанским реалиям, к упоминающейся в пьесе Тарпейской скале. Вместе с тем в речи Елены Андреевны есть и менее заметная метафора, связанная с образом жизни как хождения (см. «Жизнь или смерть?»).

34

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

На фоне последней реплики Марьи Васильевны очевидно контрастно выглядит мягкое обращение Дядина:

Серебряков и Марья Васильевна своим обращением как будто подталкивают Войницкого к воинственным действиям. Вносит свою лепту и Елена Андреевна:

Елена Андреевна. Жорж, я требую, чтобы вы замолчали! (C XII, 176)

В результате разыгравшейся бессмысленной войны случается жертва, хотя к гибели Егора Петровича привела его воинственность. Если Федор Иванович, как и его отец, в ка- кой-то момент достаточно легко избавляется от «воинственного» мироощущения, то Войницкий «пропитан» им, и военная метафора, заложенная в фамилии, становится определением внутренней сути героя, его духа. Военная метафорика, характеризующая Федора Ивановича, мало интегрирована с его образом, оставаясь неким внешним представлением его действий (как в его претензиях на Елену Андреевну) или реализуясь в сюжетах его прошлой военной жизни. Образ же Войницкого интегрирован с военной метафорой максимально, что выражается в имени. Егор Петрович Войницкий во всеобщей войне находится в состоянии войны с самим собой. Когда Елена Андреевна просит его помочь ей мирить всех, он отвечает: «Сначала помирите меня с самим собой!»

Войны Войницкого – бытовые, он принимает участие во всех «невоенных», бытовых «битвах» – постоянных ссорах и перепалках со своими домашними и близкими. Так, например, он может посмеяться над учеными рассуждениями Сони о любви, которые вычитал из ее дневника, и закончить словами о мире и согласии, что выявляет «военную» суть и его насмешек, и ссор:

Войницкий. <…> Намедни нашел я на столе ее дневник: во какой! Раскрываю и читаю: «Нет, я никогда не полюблю... Любовь ‒ это эгоистическое влечение моего я к объекту другого пола...» И

35

Глава 1

черт знает, чего только там нет? Трансцендентально, кульминационный пункт интегрирующего начала... тьфу! И где ты научилась?

Соня. Кто бы другой иронизировал, да не ты, дядя Жорж. Войницкий. Что же ты сердишься?

Соня. Если скажешь еще хоть одно слово, то кому-нибудь из нас двоих придется уехать домой. Я или ты...

Орловский (хохочет). Ну, характер!

Войницкий. Да, характер, доложу вам... (Соне.) Ну, лапку! Дай лапку! (Целует руку.) Мир и согласие... Не буду больше (C XII, 136).

Оружие Войницкого в его нескончаемой войне с миром и с собой – это ирония, источник всех его насмешек и ошибок (см. «Писатели и их герои», «Несостоявшийся роман Жоржа Войницкого»). Это оружие – не метафора, а реалия настоящей жизни, наполненной ссорами и дрязгами.

Однако в «Лешем» есть еще один персонаж, образ которого создан с использованием военных метафор. Это Серебряков. Это вполне логично с учетом его готовности изменить отечеству – не через супружескую неверность, а напрямую, что, как мы видели, «убивает» Елену Андреевну. Войницкий называет Серебрякова генералом, к профессору обращаются ваше превосходительство. Самая яркая военная метафора, характеризующая Серебрякова, – статуя Командора, восходящая к «Каменному гостю» Пушкина. Военная метафора (командор) взаимодействует здесь с метафорой окаменения (статуя). Метафоры «мягкости» и «твердости», представляющие внутренний мир человека, очень важны и в «Лешем», и в «Дяде Ване»1. И Хрущов, и Астров сажают леса, с тем чтобы стал мягче климат и так же изменился человек. Соответствующий контекст переходит в «Дядю Ваню» с сохранением метафорических определений: «мягче климат» (С XII, 140) – «мяг-

1 Представление о мягкости или, наоборот, твердости внутреннего мира и поступков человека зафиксировано в языке в стертых, лексикализованных метафорах (ср.: твердые намерения, поступить мягко и проч.).

36

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

кий климат» (С XIII, 72), «мягче и нежнее человек», «люди красивы, гибки», «речь их изящна, движения грациозны» (C XII, 140; С XIII, 72). Мягкость климата (как метафорического образа духовной среды существования человека) и мягкость человека становится картиной прекрасной, идеальной жизни, несовместимой с войной.

Семантика мягкости и твердости, как мы только что заметили, важна была в «военной» сцене ссоры Войницкого и Серебрякова и реализовалась в обращениях к Войницкому. Серебряков, называя Войницкого Жоржем, косвенно подтверждает свои «военные» наклонности. Однако «воинственность» и «командорство» Серебрякова выглядят смешно на фоне его беспомощности и детской хилости, грозящей ему Тарпейской скалой, если разразится война с участием Федора Ивановича. Войницкий же ему не страшен: он убьет себя, а не Серебрякова. В «Дяде Ване», где профессор в опасности, так как Войницкий стреляет в него, очень хорошо видна трусость Серебрякова. Она особенно очевидна на фоне сопоставления сцены с выстрелами в «Дяде Ване» с заключительной сценой Сильвио и графа Б. из «Выстрела» Пушкина, что наглядно показала А. Г. Головачева [Головачева 2005: 23–25]. Серебряков, в отличие от графа Б., который просил Сильвио выстрелить, «пока жена не воротилась», «бежит к своим женщинам – молодой жене, старой няньке и дочери, к ним обращен его крик о защите: «“Удержите его! Удержите!”» [там же: 24–25]. Серебряков в «Лешем» такого «посрамления» избегает, однако в достаточной степени скомпрометирован своим недостойным поведением.

В «Лешем» «командор» Серебряков, в отличие от Войницкого, остается в живых, но, присутствуя в сценах у Дядина, где наступает момент преодоления «войны» другими персонажами, не принимает участия в картине общего счастья и согласия. Об этом свидетельствует метафорический сюжет его отъезда домой:

Елена Андреевна. <…> Ну, бери меня, статуя командора, и проваливайся со мной в свои двадцать шесть унылых комнат! (С XII, 197–198)

37

Глава 1

Метафорический сюжет соответствует логике перехода «окаменевшей жизни» в смерть, отчетливо представленной у Пушкина [Лотман 1995: 2]. Но к метафорам окаменения и смерти добавляется метафора военная.

Выдвижение на первое место военной метафоры в «Лешем» обусловлено, как нам представляется, явной отсылкой к Оффенбаху и, соответственно, к античной истории о виновнице Троянской войны. У Оффенбаха, однако, античная история проецировалась на французскую жизнь с намеками на исторические события, как их результат, у Чехова античная история, представ в свете французской комедии, полностью растворяется в обычной русской жизни – вне всяких исторических событий, кроме тех, которые происходят в ее обыденном течении и вообще лишаются возможности стать событием. В «Дяде Ване», хотя военные детали усиливаются в сцене с выстрелами, военная метафорика сведена к минимуму. Сама жизнь в ее обыденном течении гасит все баталии.

2. Жизнь или смерть?

Смерть Войницкого заставила персонажей «Лешего» остановиться на пути бесчисленных жизненных ошибок. Его бессмысленное самоубийство стало «крайним проявлением тех нравственных изъянов, которые портят жизнь» [Юдин 2018: 157]. Особенно сильно уход Войницкого сказался на Хрущове. Хрущов, или Леший, олицетворяет собой «лесной» образ жизни общества, предполагающий войну: так, Хрущов, рисуя свой лесной путь, говорит, что воюет с теми, кто его «не понимает» (С XII, 156). Очевидно, что война Хрущова – это метафора, при этом не столь яркая, как метафоры, связанные с намеками на античный сюжет военной осады прекрасной Hélène. Эта метафора изображает и оценивает обычные, обыденные войны, которые, однако, оборачиваются разрушенными судьбами и жизненными несчастьями. Но Хрущов хочет, чтобы жизнь была хорошей, достойной, чтобы она не шла

38

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

прахом («все идет прахом» – C XII, 193). После смерти Войницкого он делает верные выводы и об отношениях людей друг к другу, и о бессмысленности поступка Егора Петровича:

Хрущов. <…> Мы говорим, что служим людям, и в то же время бесчеловечно губим друг друга. Например, сделали ли мы с вами что-нибудь, чтобы спасти Жоржа? Где ваша жена,

(C XII, 193)

Хрущов. <…> Да, я мелок, но и вы, профессор, не орел! Мелок Жорж, который ничего не нашел умнее сделать, как только пустить себе пулю в лоб. Все мелки! (С XII, 194)

«Леший» заканчивается миром и согласием, в пьесе торжествует жизнь, чему во многом способствует смерть.

В «Дяде Ване» нет реальной смерти, но нет и торжества жизни. При этом в «Дяде Ване» в значительной степени усиливается тема смерти. Соответственно, наращиваются и метафорические образы, изображающие смерть. В «Дяде Ване» не только оцениваются поступки персонажей и в целом их жизнь, но и звучит прогноз с точки зрения вечности: как там, после, отзовется присутствие человека в мире, что останется после него, на что он может надеяться, подходя к последней черте? Эти прогнозы, которые дают сами герои, имеют общий (одинаковый для всех) или частный (для отдельных персонажей) характер. Общая предполагаемая картина представлена изначально в «Лешем», в том же метафорическом образе она переходит в «Дядю Ваню».

Общий прогноз заявлен в реплике Серебрякова, когда он сообщает о своем намерении продать имение. Изложение сути дела предваряется риторическим общим местом1, которое вводит идею, объясняющую предложение профессора: все мы смертны, поэтому необходимо вовремя решать иму-

1 Под общим местом понимаются семантико-прецедентные топосы, источниками для которых являются пословицы, афоризмы, крылатые слова и проч. [Хазагеров 2017: 52].

39

Глава 1

щественные отношения, и он, Серебряков, старый, больной человек, должен это сделать. Идею выражают латинская сентенция «Manet omnes una nox», принадлежащая Горацию, и русская пословица «Все мы под богом ходим» (С XII, 173; С XIII, 99). При сходстве самого верхнего, точнее, поверхностного уровня смысла этих выражений – неизбежность смерти для всех – очевидна их разница. Она проявляется в первую очередь в образном воплощении, что влечет за собой и явное семантическое расхождение. Русская фраза, в отличие от латинской, дает картину жизни, а не смерти и вводит

вэту картину бога как высшего, верховного начала, распоряжающегося человеческой судьбой. Положение внизу, под богом, показывает абсолютную просматриваемость, прозрачность человеческого мира, и именно поэтому выражение «Все мы под богом ходим» может использоваться в качестве напоминания человеку о его грехах и о неизбежной за них расплате, могущей наступить в любой момент. Ничего этого нет в латинской фразе, которая лишь фиксирует один конец для всех, поэтому в плане паремиологической эквивалентности здесь

вбольшей степени подошла бы пословица «Двух смертей не бывать, а одной не миновать», хотя, конечно, и она не отразила бы точный смысл слов Горация.

Фраза из Горация и русская пословица обнаруживают принципиальное различие не только с точки зрения их образности, но и с точки зрения степени их метафоричности

итем самым литературности, книжности. Латинская сентенция, в силу ее принадлежности литературному произведению, вносит сему искусственности, книжности, русская пословица ничего этого не обнаруживает по причине ее фольклорного происхождения. Это, так сказать, метафора «естественная»

ипотому как бы вписанная в жизнь, характеризующая жизнь в ее реальном проявлении. Ученый профессор ориентирован на книжность и пытается «подтянуть» русскую пословицу к литературному образцу. Едва ли сведение русской пословицы к горацианской идее – результат непонимания, скорее у профессора на это есть свои причины.

40