От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

Так Астров подтверждает слова Марины о том, что он сильно изменился и постарел:

Астров. Сильно я изменился с тех пор?

Марина. Сильно. Тогда ты молодой был, красивый, а теперь постарел. И красота уже не та. Тоже сказать – и водочку пьешь (C XIII, 63).

Старость, как мы уже обращали внимание, связана с метафорической остановкой, неспособностью двигаться, идти. Это особенно очевидно в реплике профессора о себе: «Когда я постарел, я стал себе противен».

О своей старости и метафорической остановке говорит Войницкий: «И вот, когда я стал стар, меня хотят выгнать отсюда в шею!»

Глагол стать выражает идею остановки не только в форме мужского рода прошедшего времени, но и в других формах. Так, в настоящем времени он фиксирует постепенную остановку, связанную с негативным состоянием человека. Такую остановку часто чувствует Астров:

Астров. <…> Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком (С XIII, 64).

Астров. Как? Да... Надо сознаться, – становлюсь пошляком (C XIII, 81).

Астров. <…> оба мы становимся брюзгами (C XIII, 83).

В устойчивом сочетании глагол стать звучит в реплике Астрова, советующего Войницкому застрелиться в лесу:

Астров. Если тебе, во что бы то ни стало, хочется покончить с собою, то ступай в лес и застрелись там (C XIII, 108).

Очевидно, что фразеологизм поддерживает сему остановки, окончания жизни.

В форме среднего рода в безличной конструкции глагол стать изображает тяжелое внутреннее состояние Телегина, когда он на своей дороге, которая, естественно, проходит по деревне, услышал от лавочника, что он, Телегин, приживал:

71

Глава 1

Телегин. Сегодня утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавочник мне вслед: «Эй, ты, приживал!» И так мне горько стало! (С XIII, 106)

Горько стало – это не зависящее от человека состояние внутренней остановки, произошедшее по причине грубости окружающей жизни, в которой – никуда не деться – всегда найдется лавочник. Заметим, что лавочник не двигается – Телегину говорит вслед. Он сидит в своей лавке, что и показывает внутренняя форма слова, определяющего жизнь человека по его делу в жизни. Глагол стать, следствие дорожной метафоры, взаимодействует с метафорой вкусовой, но ощущение горечи жизни – это то, что ведет к божьему милосердию: «…там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами».

Телегина сразу успокаивает все знающая Марина:

Марина. А ты без внимания, батюшка. Все мы у бога приживалы. Как ты, как Соня, как Иван Петрович – никто без дела не сидит, все трудимся! Все... (С XIII, 106)

Приживалы у бога – это те, кто у бога обретет будущую жизнь. В этой жизни закончится земное движение, наступит остановка. Это также передает глагол стать, но уже в форме будущего времени: «…наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую...»

Жизнь остановится, обретя тишину, нежность, сладость. Но для этого жизнь не должна остановиться во время земного существования человека. Для этого не должно быть ускоренного движения, спешки, жизнь должна иметь нравственные ориентиры, предотвращающие болезнь ног. Жизнь не должна знать той усталости, которая приводит к окончательной остановке, когда человек остается один на один со страшным фактом: у-стал.

Средство, помогающее человеку преодолеть утомление и усталость, приводящую к полной остановке, к обездвиженности, – это стол. Этимологически стол исследователи от-

72

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

носят к идее сидения: в древнерусском языке слово стол имело значение ‘стул, престол, сидение’, эту же семантику подсказывают и другие славянские языки [Фасмер 1987, т. 3: 764–765]. Для Чехова, вероятно, важно звучание слова стол, сходное по консонантному составу с глагольными формами стал/устал, однако контрастное форме стал по своей «собранной», «строгой» бемольной тональности. Стол также в отличие от формы стал/устал позволяет грамматические изменения.

За столом в начале пьесы сидит Марина, на столе – самовар, позволяющий преодолевать от-чаяние, сохранять надежду. Стол стоит на аллее, под старым тополем. Аллея предназначена для движения, но стол на аллее всегда способен его остановить. Астров в начале пьесы «ходит возле» стола и сидящей за ним Марины. Он в этот момент притормозил свое движение, поэтому и анализирует с горечью свою жизнь, соотнося ее с ушедшим временем. Но сесть за стол он не может. Астров крайне редко сидит за столом – в доме Войницких, когда работает над картограммой и отдыхает от своего утомления. Однако это его собственный стол, и дело у него за ним свое собственное. Стол воплощает в себе «идею объединения обитателей дома» [Кондратьева, Ларионова 2012: 99]. Пересесть за общий стол Астров не может. Не может и продлить время своего пребывания за столом.

Серебряков никогда не бывает за столом. Даже в моменты, когда он работает, он сидит не за столом, а в кабинете:

Войницкий. А профессор по-прежнему от утра до глубокой ночи сидит у себя в кабинете и пишет (С XIII, 67).

Второе действие, когда у профессора приступ подагры, происходит в столовой. Со стола профессор просит капли. Все оказывается бесполезным: стол требует от человека соблюдения порядка жизни, остановки, сидения, необходимых для подкрепления сил или для полезного труда.

73

Глава 1

6.Волненья страсти и спешка жизни

Всвете метафоры жизни как хождения под богом отрицательный метафорический смысл получают как остановка, трудности передвижения (таков профессор Серебряков), так

ислишком спешное движение, наращивание скорости, когда хождение уже переходит в езду – скачки на лошадях1.

Ив «Лешем», и в «Дяде Ване» выявляются внутренние причины, приводящие к увеличению скорости жизненного движения персонажей. При этом дорожная метафора взаимодействует с рядом других метафор, рисующих и причины спешной жизни, и сопутствующие ей губительные детали. В «Лешем» это видно особенно отчетливо в связи с образом Федора Ивановича Орловского. Совершающиеся с этим персонажем перемены на протяжении всей пьесы сопровождаются яркими метафорическими картинами, выявляющими суть происходящего.

Самое главное в Федоре Ивановиче, каким он предстает в первом действии, – это «волнение страстей». Само слово волнение являет собой стертую, языковую метафору, в основе которой лежит водная образность2. Представляя внутренний

1В «Лешем» и в «Дяде Ване» скоростное движение ограничивается ездой на лошадях, хотя у Чехова в метафорическую картину жизни часто входит и железная дорога. Например, в «Вишневом саде» поезд, железная дорога – деталь, пронизывающая все действие пьесы. Персонажи, покидая дом, отправляются на железную дорогу. Все увеличивающаяся скорость движения, приводящего к утрате дома, хорошо видна в реплике Фирса, вспоминавшего, как старый барин тоже ездил в Париж: «Приехали из Парижа... И барин когда-то ездил в Париж... на лошадях... (Смеется.) Смех Фирса в подтексте – это насмешка над старым, слишком медленным по сравнению с нынешним способом передвижения господ, постоянно покидающих дом.

В«Дяде Ване» железная дорога упоминается один раз в связи с образом Астрова, для которого характерно быстрое движение (см. «Помощники и врачеватели»).

2Водные метафоры образуют очень большой пласт в русской словесности. Основу его составляют языковые, лексикализованные тропы,

74

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

мир Федора Ивановича, метафора волнения страстей оживляется посредством того, что вводится в качестве цитаты из известного романса М. И. Глинки на слова стихотворения

обусловленные общей закономерностью представления в языке человеческой психики, ненаблюдаемой никак иначе, кроме как посредством образов внешнего, физического мира. При этом водная стихия становится доминирующей среди других стихий, ассоциирующихся с психическими процессами [Арутюнова 1999б: 387, 389]. Кроме лексикализованных метафор, в язык входят словесные образы, имеющие литературное происхождение: одни из них восходят к библейскому языку (излить душу: Псал. 41, 5; пролей гнев твой: Псал. 18), другие – к многочисленным фразеологизмам и метафорам французского языка и поэзии (les vers coulent bien, épancher son coeur) [Виноградов 1935: 258, 261]. Будучи родственными по сфере заимствования образа, они легко сливаются. Проникновению французских метафор в русский язык способствовал Пушкин, ища точных соответствий русского языка французской семантике [там же: 257–261]. Вероятно,

всвязи с таким обилием в русской словесности водных метафор в языке закрепилось множество переносных значений целого ряда слов (захлебываться, изливать, излияние и проч.), образность которых весьма заметна,

вотличие, скажем, от слов волнение, волноваться, производных от волна и представляющих собой лексические, давно уже стертые метафоры. Чехов использует, однако, метафоры всякого рода, оживляя их внутреннюю форму благодаря тем или иным деталям контекста. Водные метафоры, изображающие внутренний мир человека, очень характерны для Чехова, представляя столь свойственный ему способ изображения психики, названный А. П. Чудаковым овеществлением или опредмечиванием [Чудаков 2016: 564]. Активная работа писателя с водными метафорами обусловлена их большим изобразительным потенциалом, заложенным

вприроде жидкого вещества, что, кстати, и позволяет водным, «текучим» метафорам доминировать в общем языке в представлении внутреннего мира: «Этот общий для всех эмоций – бурных и тихих, положительных и отрицательных – образ основывается на том, что жидкое состояние вещества наиболее подвижно, изменчиво, легко попадает во власть стихии, имеет многобалльную шкалу градаций разных состояний и температур – от штиля до шторма, от ледяной холодности до кипения – и в то же время лишено дискретности» [Арутюнова 1999б: 390]. Все эти возможности «текучих» веществ оживают в метафорических картинах чеховских текстов. Для Чехова важно все: и качество жидкости, и возможная ее температура, и потенциальные изменения структуры, и количество, и форма сосуда.

75

Глава 1

Н. В. Кукольника «Сомнение», и благодаря этому становится очень яркой, заметной:

Федор Иванович. <…> Дела вообще идут хорошо, но насчет «уймитесь, волнения страсти» – все обстоит по-прежнему (С XII, 137).

Привычная метафора в цитируемом отрывке приобретает характер «повышенно экспрессивных» романсных «поэтизмов», которые Чехов использовал обычно в своей драматургии [Яницкая, http://elib.bsu.by]. Повышенная экспрессия в тексте Кукольника достигается за счет олицетворения, и страсти выглядят отчужденным от человека самостоятельным субъектом. Именно это важно для характеристики чеховского персонажа. Реплика Федора Ивановича показывает, что страсть – это то, что противоречит его хорошо идущим делам и, следовательно, даже самим героем не воспринимается положительно.

Обычное состояние Орловского-младшего, неизменно живущего в «волнениях страсти», – влюбленность. Оно требует соответствующего внутреннего наполнения – алкоголя:

Хрущов. Влюблен, конечно?

Федор Иванович. По этому случаю, Леший, надо выпить. (Пьет.) Господа, никогда не влюбляйтесь в замужних женщин! (C XII, 137)

Следующие затем военные метафоры («лучше быть раненным в плечо и в ногу навылет <…> чем любить замужнюю...» – С XII, 137) показывают губительность «волнения страстей». Водная метафора волнения постоянно взаимодействует с метафорами войны и дороги. В совокупности они создают метафорический сюжет жизни, руководимой страстями: страсти требуют военных действий в отношении объекта любви и обязательного с ним отъезда. Отъезд, уезд в свете исходной метафоры жизни как хождения получает семантику гибели. В «Лешем» соответствующие семы вносят музыкально-лите- ратурные образы. Так, Федор Иванович, говоря о своей любви к замужней женщине дважды поет фразу из партии Демона: «И будешь ты царицей мира, подруга верная моя» (С XII,

76

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

138). Образу Федора Ивановича это придает театральность и одновременно «демонизм», который поддерживает пространственная метонимия – Кавказ. У Орловского-младшего на Кавказе два имения, и он жалуется на постоянную езду:

Хрущов. Дела твои как?

Федор Иванович. Не могу пожаловаться. Живем. Только вот, братец ты мой, езды много. Замучился. Отсюда на Кавказ, из Кавказа сюда, отсюда опять на Кавказ – и этак без конца, скачешь как угорелый. Ведь у меня там – два именья! (С XII, 137)

Устойчивое сравнение разговорного характера как угорелый, с одной стороны, поддерживает ассоциации с адом, а с другой – тут же снижает «демонические» претензии Федора Ивановича, внося комизм, пародию в его «серьезные» обещания сделать Елену Андреевну царицей мира. Горному, «эфирному» демоническому пространству Федора Ивановича соответствуют и его «астрономические» представления о преследовании Елены Андреевны: «легче ей на луну вскочить, чем от меня уйти» (С XII, 138). Картина, очевидно, выбрана

вдухе феерии «Путешествия на луну» Оффенбаха, входящей

врепертуар известного антрепренера М. Лентовского1. Все это в совокупности превращает претензии Федора Ивановича

вкарикатуру.

При работе над «Лешим» Чехов выбирал различные варианты воплощения метафоры уезд – гибель на уровне сюжета. В ранней редакции 15-го и 16-го явлений третьего акта Федор Иванович увозил Елену Андреевну, при этом он хохотал, «подражая оперному Мефистофелю» (С XII, 279). Отъезд происходил с высокой скоростью. Дядин в этой редакции четвертого действия рассказывал о бегстве Елены Андреевны с Орловским так:

Дядин. <…> Вся прислуга во дворе и все пейзане на деревне видели, как он вез ее в своей коляске. В одной руке ее держит в бесчувственном положении, а другою стегает во всю

1 О постановках М. Лентовского и отношении к ним Чехова см. в [Синелик 2018: 90].

77

Глава 1

мочь по лошадям, подобно Фебу, несущемуся на колеснице (С XII, 281).

Античные ассоциации, различного рода проекции на оперные сюжеты1 и их героев, конечно, создают комический эффект, снижая образы персонажей комедии, подавая все, что с ними происходит, в ироническом, пародийном освещении. Однако при этом сама ситуация отъезда выглядит хотя

икомической, но все же гибельной для героев. В ранней редакции Елена Андреевна убегает от Федора Ивановича,

инаказан только он: его недельное отсутствие дома влечет за собой смерть отца. Примечательно, что Елена Андреевна убегает в тот момент, когда Федор Иванович уходит за водой для нее, причем это происходит в лесу, у избушки некой Якунчихи. Лес, избушка Якунчихи сменяют театральную образность фольклорной, сказочной. Очевидна функция воды – поддержать в Елене Андреевне нужную внутреннюю неустойчивость, подвижность, волнение страсти – и связь ее с опасным пространством (С XII, 281). В окончательной редакции «Лешего», как и в ранней, бегство Елены Андреевны, которая на самом деле всего лишь тайно живет у Дядина, приравнивается к возможной смерти. Так, Юля Желтухина в диалоге с Дядиным говорит о Елене Андреевне, что она укатила, предполагая также и то, что она, «может, с отчаяния…»: речь, естественно, идет о самоубийстве (C XII, 185). «Укатившая» Елена Андреевна также сопоставляется с недавно застрелившимся Егором Петровичем: Юля рассказывает, как все боятся, чтобы «в потемках Егор Петрович не представился», а Дядин спрашивает при этом, вспоминают ли в доме Елену Андреевну. Очевидно, что все эти «летальные» смыслы проецируются на пытавшуюся убежать из дома Елену Андреевну.

1Среди них основной для «Лешего», как мы уже показывали со

ссылкой на Л. Синелика, является отсылка к опере-буфф Оффенбаха «La belle Hélène». Примечательно, однако, что в пьесу не включены музыкальные отрывки из Оффенбаха.

78

Manet omnes una nox, или Все мы под богом ходим?

Примечательно, что ее побег представлен через яркую водную метафору – «сюжет, достойный кисти Айвазовского» – в реплике Дядина (С XII, 185, 281). Этот образ будет затем использован в «Дяде Ване» в качестве оценки разыгравшегося «военного» столкновения Войницкого с Серебряковым. При этом Войницкий будет пить воду (см. «Средняя дверь и расплата Серебрякова»). Метафора разбушевавшейся водной стихии в «Лешем» выражает идею нравственной гибели Елены Андреевны, которая, конечно, состоялась в весьма ограниченных масштабах. Бегство ее из дома было результатом разыгравшихся в отношениях всех персонажей страстей: ссоры Серебрякова с Войницким, незаслуженного оскорбления Елены Андреевны Хрущовым, самоубийства Войницкого. Но на страже всех этих волнений в пьесе стоит Дядин, который живет на мельнице и специальность которого – «эксплоатация бурных стихий» (С XII, 135). Дядин успокаивает Елену Андреевну и настраивает ее на возвращение домой.

Движение, не связанное с волнением страсти, ведет к дому. Федор Иванович вспоминает, как лет десять тому назад он ехал домой с Юлей и Соней. Это уже, как он говорит, картина «из другой оперы»:

Федор Иванович. <…> Теперь начнем из другой оперы. Помню, лет десять назад – Леня тогда еще гимназистом был – праздновали мы вот так же день его рождения. Ехал я отсюда домой верхом, и на правой руке сидела у меня Соня, а на левой – Юлька, и обе за мою бороду держались. Господа, выпьем за здоровье друзей юности моей, Сони и Юли! (C XII, 138)

Отсутствие «волнений страсти» обусловлено отношениями дружбы, нивелирующей женское начало. Изменение судьбы Федора Ивановича выражается в его пути к дому, который дает женитьба на Юле. Об отъезде он, естественно, уже не думает.

«Водной» природе страстей, как мы заметили, соответствует подпитка в виде алкоголя. Напитки, которые пьет на протяжении действия Федор Иванович, образуют градацию,

79

Глава 1

связанную с уменьшением семы алкоголя и нарастанием семы дома: водка, шампанское, наливка, чай. Водка нужна Орловскому, когда он надеется увезти Елену Андреевну, шампанское он требует у Юли, своей будущей невесты, затем идея выпить шампанское спонтанно появляется в тот момент, когда Орловский-старший говорит с ним о женитьбе и Федор Иванович «из двух зол» – Сони и Юли – выбирает маленькое, т. е. Юлю:

Орловский. Славная девочка... Люблю. Мечтал я, Федюша, что ты на ней женишься – лучшей невесты не скоро найдешь, ну, да, значит, так богу угодно... А как бы мне приятно и умилительно было! Приехал бы я к тебе, а у тебя молодая жена, семейный очаг, самоварчик кипит...

Федор Иванович. Неграмотен я по этой части. Если бы ког- да-нибудь пришла мне в голову блажь жениться, то во всяком случае я женился бы на Юле. Эта, по крайности, маленькая, а из всех зол надо всегда выбирать меньшее. Да и хозяйка... (Хлопает себя по лбу.) Идея!

Орловский. Что такое?

Федор Иванович. Давайте, шампанского выпьем! (C XII, 164)

Шампанское – праздничный напиток, ассоциирующийся со свадьбой. Федору Ивановичу никто в шампанском не отказывает, однако для шампанского должно наступить подходящее время. На предложение Орловского выпить шампанского Войницкий отвечает:

Войницкий. Рано еще, да и жарко... Погоди... (C XII, 164)

Водку, в отличие от шампанского, Орловский пьет, когда жарко, и это как раз момент «волнения страстей»:

Федор Иванович. Жарко! Водки выпить надо (C XII, 132).

Температура – показатель «градуса» страстей. Решение жениться приходит к Орловскому тогда, когда внутренние «волнения» стихают. Объяснение с Юлей происходит вечером (время четвертого действия определено в реплике Хрущова: он просит поставить ему для работы две лампы, так как скоро

80