От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

Дело профессора Серебрякова

ской жизни есть какой-то запас прочности. Но эта прочность создается за счет того, что те, кто занимает место в общей телеге жизни, должны соблюдать определенный порядок. Решив поселиться в деревне, Серебряков должен быть способен соблюдать этот порядок.

Из реплик персонажей пьесы складывается характеристика порядка жизни тех, кто связан с «общей телегой». Так, Войницкий говорит:

Войницкий. <…> Сплю не вовремя, за завтраком и обедом ем разные кабули, пью вина... не здорово все это! Прежде минуты свободной не было, я и Соня работали – мое почтение, а теперь работает одна Соня, а я сплю, ем, пью... Нехорошо! (С XIII, 64–65)

Порядок жизни заключает своевременный сон, обычную пищу, без восточных изысков и вин, и постоянную работу каждого человека. Признаки нормального – деревенского – порядка жизни понятны также из слов Марины:

Марина. <…> Порядки! Профессор встает в 12 часов, а самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первом часу, как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор читает и пишет, и вдруг часу во втором звонок... Что такое, батюшки? Чаю! Буди для него народ, ставь самовар... Порядки! (C XIII, 66)

Порядок жизни включает установленное время для сна, пробуждения, чаепития, обеда. Такому порядку следуют «везде у людей», а это значит, что общая жизнь устроена умно и естественно. В репликах Войницкого и Марины показано нарушение порядка жизни, связанное с появлением в этой жизни профессора и оцениваемое крайне негативно. Сон в неположенное время, еда как гастрономические излишества – это, как говорит, Войницкий, «нездорово». Отсутствие работы, заполнение жизни только сном, едой и питьем – «нехорошо». Таким образом, устройство общей жизни характеризуется набором необходимых для поддержания жизни основ. Нарушение их оценивается отрицательно – как с позиций физиологических (здорово – нездорово), так и этических (хорошо – нехорошо).

221

Глава 3

Появление в деревне Серебряковых привело к нарушению жизненного устройства. Ночью профессор не спит, чай пьет не утром, когда на столе стоит самовар, а ночью, он нарушает законное время обеда и не ест привычную для деревенских жителей еду. Гастрономические изыски, появившиеся с приездом Серебряковых, акцентирует слово кабули, с его необычным, восточным окрасом. Кабул – это восточный соевый соус, но слово, естественно, используется как метонимия всех изысков и необычностей, что показывает также его форма множественного числа и определение разные. Однако смысл слова в контексте реплики Войницкого, по всей вероятности, стремится к конкретности. Свою роль здесь играет аллюзия на статью А. Герцена «Капризы и раздумья», а именно отсылка к фразе о Митридате, который заменил кабул ядом и был здоров: «Митридат привык вместо кабула и сои приправлять кушанья всякими ядами и был очень здоров». Герценовская фраза позволяет при чтении «Дяди Вани» связать «кабули»

сядом, а Серебрякова, соответственно, с привычным к яду Митридатом. Войницкий окажется при этом человеком, к яду непривычным и в отличие от Серебрякова понимающим, что яд – это яд и что это «нездорово». Еда Серебрякова вписывается в тему здоровья профессора, его состояния, когда он то чувствует свою болезнь, «хандрит», то ничего не ощущает.

Еда в пьесе выглядит как одно из необходимых средств поддержания жизни, которое, однако, не может быть достаточным, заменив собой все другие, столь же необходимые составляющие: питье, сон, труд. Все они в совокупности названы в приведенной выше реплике Войницкого. Это своего рода экспозиция, общее положение, единое условие правильной жизни и, соответственно, жизнеспособности человека. Все герои в пьесе проверяются на выполнение этого совокупного условия сохранения жизни. Для еды, как и для питья, в пьесе важно ее качество. Еда связана с состоянием человека в жизни,

сего греховностью. Это видно из слов Марины: «Давно уже я, грешница, лапши не ела» (C XIII, 106). На поверхностном уровне эта реплика представляет собой не более как характе-

222

Дело профессора Серебрякова

ристику Марины, старой крестьянки, приверженной традициям народного быта, однако в глубинном плане нацелена на то, чтобы подчеркнуть эстетическое значение всех единиц пьесы, связанных с едой.

Поведение отдельного человека, нарушающего общий порядок жизни, сказывается на всех. Так, из-за профессора по ночам нужно будить народ. В обобщенном метафорическом образе это нарушение общего порядка выглядит как движение, выбившееся из колеи. Движение телеги по деревенской дороге, как мы говорили, не легкое, с толчками, но то, что она выбивается из проложенного уже и тем самым наиболее приспособленного для движения следа, показывает, что перемещение становится крайне неудобным, болезненным, с сильными толчками и ударами.

Вся жизнь, воплощенная в образе деревенской телеги, представляет собой ту «обыденщину», которая у Чехова «заключает в себе норму истинной красоты» [Зингерман 1988: 76]. Образ Телегина, внешне некрасивого, скромного деревенского «приживала», фамилия которого напрямую связана с дорожным экипажем, представляющим деревенскую жизнь, призван показать эту незаметную, скрытую красоту деревенской жизни, жизни в имении Веры.

Предшественник Ильи Ильича Телегина – Илья Ильич Дядин, персонаж «Лешего». В образе Дядина достаточно отчетливо проявляется «солнечная» семантика, которую выражают, с одной стороны, некоторые «астрономические» детали, а с другой – поэтические, создающие аллюзию на перифразис имени Пушкина «солнце русской поэзии» (см. «Несостоявшийся роман Жоржа Войницкого»). В речевой партии Телегина, как и Дядина, содержится отсылка к стихотворению Пушкина «Брожу ли я вдоль улиц шумных»1, основывающаяся на узнаваемой структуре периода и характерных анафорических глагольных элементов с повторяющимся союзом ли:

1 На то, что Дядин перефразирует Пушкина, указывает В. Гольштейн [Гольштейн 2018: 140].

223

Глава 3

Телегин. Еду ли я по полю, Марина Тимофеевна, гуляю ли в тенистом саду, смотрю ли на этот стол, я испытываю неизъяснимое блаженство! (C XIII, 66)

У Телегина, как и у Дядина, «солнечное» имя, но в контексте «Дяди Вани» это имя, очевидно, ведет к имени пророка Илии, причем благодаря отчеству оно «удвоенное». С одной стороны, это способствует выдвижению значения имени, с другой – удаляет от собственно библейских времен и событий, сохраняя вместе с тем с их героями «родственную» связь. В скромном деревенском жителе, незаметном приживале, «течет кровь» его предшественника пророка Илии. И как великий пророк, Илья Ильич остается неузнанным в образе Иоанна Крестителя: он крестил Соню, и Елена Андреевна назвала его Иваном Ивановичем:

Телегин. В самоваре уже значительно понизилась температура. Елена Андреевна. Ничего, Иван Иваныч, мы и холодный

выпьем.

Телегин. Виноват-с... Не Иван Иваныч, а Илья Ильич-с... Илья Ильич Телегин <…> Я когда-то крестил Сонечку, и его превосходительство, ваш супруг, знает меня очень хорошо. Я теперь у вас живу-с, в этом имении-с... (С XIII, 69)

Дальние «родственные» связи с русским Ильей-пророком и с греческим Гелиосом подтверждаются фамилией, сохранившей указание на «фамильный» атрибут – колесницу, превратившуюся в простую деревенскую телегу. Фамилия Телегина является не только аллюзией на «Телегу жизни» Пушкина, но, быть может, и на образ катящегося солнца (ср. в «Евгении Онегине»: «уж солнце катится высоко»).

В третьем действии, когда Серебряков предлагает продать имение, выясняется, что оно было куплено у дяди Телегина:

Войницкий. Постой, Вафля, мы о деле... Погоди, после... (Серебрякову.) Вот спроси ты у него. Это имение куплено у его дяди (C XIII, 101).

Возникает вопрос: если Телегин, с его теофорным именем, пророк, то кто его дядя? Остается лишь признать «божествен-

224

Дело профессора Серебрякова

ное» родство Телегина. Это вовсе не противоречит символике, создаваемой всеми именами семейства Войницких. Имение, купленное для Веры, не может не быть связанным с богом. Бог при этом, как бы являясь «дядей», получает удивительную мягкость и простоту. Петр Войницкий, купив имение и дав строгий наказ защищать его, неуклонно следуя идее, убеждениям, весьма сильно изменил природу божественного начала. Однако Вера/вера все же сохранила в себе мягкость и человеческую теплоту. Мягкость «дяди» перешла и к ее брату, Ивану Петровичу, который сам оказался «дядей» и защищает имение. Телегин – приживал – находит себе место в имении Веры. Он каждый день бывает за общим столом, обедает вместе со всеми. Этого, правда, может не замечать Елена Андреевна:

Телегин. <…> Я теперь у вас живу-с, в этом имении-с... Если изволили заметить, я каждый день с вами обедаю (C XIII, 69).

Но для Ивана Петровича и Сони Телегин – правая рука, постоянный помощник. В них сохраняется истинная преданность Вере и любовь к ней. Иван Петрович – дядя, а это означает его несомненную причастность «дяде» Телегина. Русское имя Ивана Петровича, данное в самом мягком, «народном», «деревенском» варианте – Ваня, показывает связь всей деревенской русской жизни с богом, дающим Веру/веру как совокупность нравственных норм, воплощенных в красоте человеческой доброты. Русская деревенская жизнь с неизменно присутствующим в ней Телегиным не рушится, не разваливается, а держится силой Веры/веры. Пушкинские ассоциации, связанные с образом Телегина, показывают заключенное в деревенской жизни истинно творческое начало. Оно – в самой жизни, трудной, простой и верной богу.

5. Серьезное дело, или Черная магия

Профессор Серебряков не вписывается в деревенскую жизнь не только потому, что он ест «кабули» или не пьет вовремя чай. Серебряков не знает труда, настоящей деревенской работы, хотя и все время что-то делает – пишет в своем кабинете.

225

Глава 3

Связь профессора с «делом» подчеркивает использованный еще в «Лешем» плеоназм дело делать. Он как бы удваивает рвение профессора к работе. Но суть дела в связи с общей семантикой слова не проясняется. «Дело» профессора ничего общего не имеет с теми делами, о которых, например, говорит Соня Елене Андреевне, показывая много возможностей уйти от скуки: «Мало ли дела?»

В «Дяде Ване» дела разные. Слово дело приобретает прямо противоположные значения, когда о деле говорят Серебряков с Еленой Андреевной и Марина. Марина всегда трудится, чтото делает, и это настоящее, полезное для жизни дело. Чулок, который она вяжет, имеет метафорическое значение, соответствуя картине жизни как хождения под богом. Марина объясняет, что такое дела и в чем их смысл:

Марина. <…> Все мы у бога приживалы. Как ты, как Соня, как Иван Петрович – никто без дела не сидит, все трудимся! (С XIII, 106)

Дело профессора – какое-то таинственное, непонятное, которое он творит в своем кабинете. Выражает эту таинственность неопределенное неодушевленное местоимение, связанное в пьесе с разрушительным началом (см. «Кто или что»):

Серебряков. Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, будьте добры! Мне сегодня нужно еще кое-что сделать (C XIII, 66).

Та же таинственность предшествует изложению Серебряковым своей идеи продажи имения:

Войницкий. Герр профессор изволил выразить желание, чтобы сегодня все мы собрались вот в этой гостиной к часу дня. (Смотрит на часы.) Без четверти час. Хочет о чем-то поведать миру.

Елена Андреевна. Вероятно, какое-нибудь дело (C XIII, 90).

С точки зрения настоящих дел, труда, работы у Серебрякова, как говорит Войницкий, дел нет:

Войницкий. Никаких у него нет дел. Пишет чепуху, брюзжит и ревнует, больше ничего (C XIII, 90).

226

Дело профессора Серебрякова

Ироничная фраза Войницкого «Хочет о чем-то поведать миру», однако, содержит в себе масштаб профессорского таинственного дела. И это действительно так, потому что речь идет о продаже имения Веры. Сам Серебряков говорит о серьезности дела:

Серебряков. <…> Я пригласил вас, господа, чтобы объявить вам, что к нам едет ревизор. Впрочем, шутки в сторону. Дело серьезное (C XIII, 99).

Все «серьезные» дела шуток, смеха никогда не предполагают. В контексте символики пьесы, связанной с именами персонажей, дело заключается, по сути, в уничтожении Веры, изгнании ее из жизни, переселении в другое пространство, где Веры/веры нет. «Дело» Серебряков сводит к наступлению nox для всех, как он утверждает: «Дело в том, что manet omnes una nox». В таком случае сохранять имение Веры действительно бессмысленно. Но это указанное профессором дело очень страшное, гибельное для всех, если на него согласятся обитатели имения.

Продажа леса по сравнению с продажей имения Веры – это капля в море, что прекрасно понимает Серебряков:

Серебряков. <…> Если продать, положим, лес, то это мера экстраординарная, которою нельзя пользоваться ежегодно. Нужно изыскать такие меры, которые гарантировали бы нам постоянную, более или менее определенную цифру дохода (C XIII, 99).

Уничтожение Веры уже окончательно поставит точку в надежде человечества на жизнь. Тут «дела» доктора Астрова, грезящего о счастье человечества через тысячу лет, действительно «чудачество». Доход, о котором печется профессор, – это, в подтексте, то состояние, которое означает неминуемую гибель. Смысл этого слова прочитывается, если связать его с глаголом доходить в значениях ‘в процессе изменения достичь нового состояния’ (обычно плохого, ср.: До чего ты дошел?) и особенно ‘находиться в состоянии, близком к смерти’ (бедняга совсем доходит) [Активный словарь..., т. 3: 187, 191]. Последнее значение, реализующее разговорно-сниженное упо-

227

Глава 3

требление глагола дойти/доходить, обусловливает имя доходяга. Доход в пьесе – это такая же метафора, как уезд: и то и другое означает гибель в общей картине жизни как хождения под богом. Но доход касается всех, кого собрал Серебряков, чтобы сообщить о «серьезном деле», «поведать» его «миру». Такие страшные смыслы, связанные с гибелью, приобретают в пьесе метафорическую оценку, связанную с чертовщиной, волшебством, колдовством. В высказывании Войницкого о профессоре в четвертом действии появляются слова ученый маг:

Войницкий. <…> Я – сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее бессердечие (C XIII, 107).

Конечно, это всего лишь «личина», магия – слишком много для профессора, оказывающегося трусливым и истеричным женоподобным существом [Головачева 2005: 25]. Но в сцене изложения «дела» есть ряд деталей, показывающих причастность Серебрякова к «черным делам». Чертовщина паронимически присутствует в том, что он собирается изложить дело «в общих чертах», связь с магом порождает сопоставление профессора с ученым «магистром» в словах Телегина. Реплика Телегина при этом оживляет античные ассоциации, что сразу же подчеркивает и жестокость, достойную спартанских законов, и театральность, искусственность, а значит, мертвенность серебряковской идеи и его самого:

Телегин (в смущении). Я, ваше превосходительство, питаю к науке не только благоговение, но и родственные чувства. Брата моего Григория Ильича жены брат, может, изволите знать, Константин Трофимович Лакедемонов, был магистром... (C XIII, 100–101)

«Магистерство» научных дел, «родственное» древней Спарте, с одной стороны, смешно, с другой – страшно. Ученость, «книжность» профессора в его словах о себе намекает на «чернокнижные» дела: «Человек я ученый, книжный и всегда был чужд практической жизни» (C XIII, 99). Все эти детали развивают семантику «таинственности» профессорских занятий

228

Дело профессора Серебрякова

ивесьма концентрированно и потому заметно, выразительно создают театральный, сказочно-мифологический контекст.

Перед тем как объявить свое «дело», Серебряков рассуждает о деревенской жизни, объясняя, что жить в деревне для него невозможно. Важно при этом, как он об этом говорит. Явившись в гостиную в сопровождении Телегина, Марины

иСони, он объясняет Телегину свое состояние:

Серебряков (Телегину). С нездоровьем еще можно мириться, куда ни шло, но чего я не могу переваривать, так это строя деревенской жизни. У меня такое чувство, как будто я с земли свалился на ка- кую-то чужую планету (С XIII, 98).

Здесь несколько метафор. Первая – дорожная: профессор жил так, что двигаться в сторону здоровья не мог, этот смысл заключает в себе фразеологизм куда ни шло. Такой же фразеологизм в прощальной сцене Елены Андреевны с Астровым характеризует жизнь «добродетельной» профессорской жены:

Елена Андреевна. Желаю вам всего хорошего. (Оглянувшись.)

Куда ни шло, раз в жизни! (Обнимает его порывисто, и оба тотчас же отходят друг от друга.) Надо уезжать (С XIII, 112).

Жизнь Серебряковых тем самым выглядит неживой, неподвижной, мертвенной.

Вторая метафора в реплике Серебрякова – гастрономическая, объединяющаяся с музыкальной в картине поглощения профессором деревенской жизни. Если оживить стертую метафору «переваривания», то получится ужасающая картина какого-то едва ли не каннибальского поедания, что соответствует чертовщине профессорских дел. Серебрякову, однако, плохо от «несварения». Переварить он пытается строй деревенской жизни. Строй – это метафора гармонии, музыки, красоты жизни. Строй деревенской жизни буквально воплощен, визуализирован и озвучен игрой телегинской гитары. Телегин «настраивает» свою гитару после отъезда всех, кто потревожил деревенскую жизнь. В первом действии Телегин «бьет» по струнам – это знак расстроенной жизни. Когда же состоялся логичный уезд тех, кто эту жизнь пытался испор-

229

Глава 3

тить, переварить, то гитару нужно настроить, и звучать она будет тихо. В этой тишине – красота деревенской жизни:

Марина (зевает). Ох, грехи наши...

Телегин входит на цыпочках, садится у двери и тихо настраивает гитару. <…>

Телегин тихо играет на гитаре (C XIII, 115–116).

В попытке Серебрякова «переварить» деревенскую жизнь видны дела «планетарного» масштаба, и, соответственно, в реплике профессора появляется метафора: ощущения «несварения» сходны с каким-то космическим полетом – с земли на другую планету. Конечно, в полете Серебрякова нет ничего космического, астрономического, нет «подъема» вверх, который – при всей ошибочности – совершал истинный «астроном» Астров. Серебряков, в отличие от него, действительно, ничего не понимает в астрономии, поэтому его полет – это падение, причем самое что ни на есть смешное и недостойное, описываемое глаголом свалиться. То, что профессор чувствует себя свалившимся с земли, видимо, показывает его представление о своей жизни как правильной – такой, какая предусмотрена на земле. То, что это не так, доказывают следствия дорожной метафоры, связанные с образом Серебрякова, и в первую очередь метафора подагры, ощущения «чужой ноги».

Объяснив свое состояние и собираясь излагать дело, профессор настойчиво предлагает всем сесть:

Серебряков. <…> Прошу, господа, садиться.

Садитесь, господа, прошу вас. Соня! <…> Соня! <…> И ты, няня, садись (C XIII, 98).

С одной стороны, в этом заключается имитация настоящего дела – в соответствии со словами Марины «никто без дела не сидит». Однако в этих усаживаниях профессором всех, особенно Сони, есть и другой смысл. Его проясняют слова Войницкого.

Войницкий. <…> До сих пор я имел глупость думать, что это имение принадлежит Соне. Мой покойный отец купил это имение в приданое для моей сестры. До сих пор я был наивен, понимал

230