От сюжета к метафоре «Леший» и «Дядя Ваня» А. П. Чехова. Монография

ГЛАВА 4

ЖИЗНЬ КАК ИСКУССТВО И ИСКУССТВО ЖИЗНИ

1.Писатели

1.1.Писатели и их герои

В«Лешем» и в «Дяде Ване» важную роль играет тема искусства. Один из центральных персонажей пьес, профессор Серебряков, пишет об искусстве. По-видимому, он филолог, литературовед [Клейтон 1995] или же занимается искусствознанием [Бушканец 2018]. Ценность научных трудов Серебрякова оспаривается Войницким. И Жорж, и Иван Петрович утверждают, что Серебряков ничего не понимает в искусстве. Критика обоих Войницких в адрес работ профессора эмоциональна, экспрессивна, в ней есть яркие метафоры – гастрономическая и водная, они характеризуют бесполезную коммуникацию в ученой среде и участие в ней Серебрякова:

Войницкий. <…> Человек ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве. Ровно двадцать пять лет он жует чужие мысли о реализме, тенденции

ивсяком другом вздоре; двадцать пять лет читает и пишет о том, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно, значит, ровно двадцать пять лет переливает из пустого в порожнее. И в то же время какой успех! Какая известность! За что? Почему? По какому праву? (С XII, 130)

Войницкий. <…> Человек ровно двадцать пять лет читает

ипишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве. Двадцать пять лет он пережевывает чужие мысли о реализме, натурализме и всяком другом вздоре; двадцать пять лет читает

ипишет о том, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно, – значит, двадцать пять лет переливает из пустого в порожнее. И в то же время какое самомнение! Какие претензии! Он вышел в отставку, и его не знает ни одна живая душа, он совершенно неизвестен; значит, двадцать пять лет он занимал чужое место. А посмотри: шагает, как полубог (C XIII, 67).

251

Глава 4

Эмоциональность и яркость этих речей связана с тем, что оба Войницкие, не являясь писателями или учеными, обнаруживают литературные наклонности. Так, оба они видят в биографии Серебрякова. «сюжет». Сюжет – следствие книжной, литературной метафоры, которая накладывается на жизнь профессора, позволяя тем самым видеть в ней искусственность. Но сюжет представляют Егор и Иван Войницкие, и литературная метафора выражает взгляд ее авторов. Насколько этот взгляд отвечает истинному портрету Серебрякова, представленному в двух пьесах?

Взгляд Егора Петровича определяет его наблюдательность, которой соответствует роман:

Войницкий. При моей наблюдательности мне бы роман писать. Сюжет так и просится на бумагу (C XII, 129).

Такой наблюдательности лишен Иван Петрович, и сюжет видится ему реализованным в автобиографии Серебрякова:

Войницкий. <…> Он бы лучше свою автобиографию написал. Какой это превосходный сюжет! (C XIII, 67)

Что означает наблюдательность Жоржа Войницкого? Слово наблюдательность в связи с его образом является следствием двух метафор – художественной, литературной и военной (ср.: художник наблюдает жизнь, вести наблюдение за врагом). Первую подсказывают слова роман и сюжет, вторая соответствует исходной метафоре, определившей весь образ персонажа и обусловившей его фамилию Войницкий и имя Егор, поддержанные семой ‘твердость’ в отчестве Петрович. Взаимодействие двух метафор выявляет суть наблюдательности Войницкого: она добавляет вымысел, искажая жизнь в негативном свете, превращая ее в сюжет и тем самым упрощая ее. Негативную сему в оценку объекта наблюдения совершенно очевидно вводит метафора военная. Создавая образы наблюдателя и наблюдаемого одновременно, Чехов делает акцент не на предмете наблюдения, а на наблюдателе, показывая его точку зрения, его отношение к миру и выявляя источник бесконечных заблуждений и конфликтов.

252

Жизнь как искусство и искусство жизни

Наблюдательность Войницкого реализует очень важный для «Лешего» мотив обманутого зрения. Пьеса весьма заостренно показывает свойственную людям особенность подменять работу сознания первичной формой восприятия окружающего, а именно зрением. Эта подмена выражается

вязыковой семантике: для глаголов зрительного восприятия вообще характерно семантическое «“повышение” от перцептивного к ментальному, от наблюдаемого к оценочному» [Кустова 2004: 174]. У многих глаголов восприятия,

вчисле которых в первую очередь глагол видеть, легко возникает семантический компонент ‘знание’ [Падучева 2004: 152, 199, 231]. Ненадежность вИдения порождает видЕния [Арутюнова 2008: 95]. В «Лешем» Чехов демонстрирует эту ошибочность зрения, претендующего на знание. Причем этот мотив особенно подчеркнуто предстает в связи с образом Желтухина. В речевой партии этого персонажа дважды повторяется сравнение «точно я слепой», выполняющее функцию довода к очевидному, обычному для бытового общения в ситуации неосознанного замещения знания видением. Это сравнение звучит в первом явлении первого действия, когда Желтухин говорит, что он некрасив, затем

впятом явлении того же действия, когда он утверждает, что Войницкий имеет связь с Еленой Андреевной:

Желтухин. <…> Она на меня и внимания не обращает. Я некрасив, неинтересен, ничего во мне нет романического, и если она выйдет за меня, то только по расчету... за деньги!..

Юля. Некрасив... Ты о себе не можешь понимать.

Желтухин. Ну да, точно я слепой! Борода растет отсюда, из шеи, не так, как у людей... Усы какие-то, черт их знает... нос...

(C XII, 127–128)

Желтухин. Как в людях мало такта! Живет с профессоршей и не может скрыть этого.

Федор Иванович. Кто?

Желтухин. Да вот Жорж. Так ее расхваливал сейчас, когда тебя не было, что даже неприлично.

253

Глава 4

Федор Иванович. Откуда ты знаешь, что он с ней живет? Желтухин. Точно я слепой... Да и весь уезд говорит об этом...

(С XII, 134)

В первом случае использование довода к очевидному оправданно: Желтухин указывает на все действительно видимые черты своей внешности. Однако вывод его о себе и об отношении к нему Сони все же неверен по существу: Желтухин не понимает, что его внешность отражает его внутреннюю некрасивость, – к такому выводу подталкивает и фраза переживающей за брата Юли: «Некрасив… Ты о себе не можешь понимать» (C XII, 128).

Красота человека или ее отсутствие – феномен, требующий особого подхода, который не может ограничиваться видимым. Эта идея будет в максимальной степени выражена в «Дяде Ване» в связи с образами «некрасивой» Сони и «прекрасной» Елены Андреевны. Однако все же, когда Желтухин говорит о себе, хотя и не понимая существа дела, он прав в целом, на уровне констатации факта, видимого следствия невидимой причины. Когда же Желтухин «констатирует» отношения Войницкого и Елены Андреевны, ссылка на «очевидное» вообще подменяет знание, что и призван подчеркнуть вопрос Федора Ивановича («Откуда ты знаешь?»), и утверждение Желтухина никак не соответствует истине. «Зрение», таким образом, в принципе оказывается недостаточным: ограничиваясь только реально зримым, наглядным, оче-видным, оно и в этом случае требует понимания – мыслительной, духовной работы. А когда речь идет о «невидимом», зрение вообще не может претендовать на то, чтобы делать какие бы то ни было выводы: они окажутся ложными.

Претендующее на знание зрение компрометируется в самом начале пьесы – в первом же явлении первого действия, где Желтухин строит свои «умозаключения», он жалуется на больной глаз:

Юля. Что это ты за щеку держишься? Желтухин. Опять болит под глазом (C XII, 128).

254

Жизнь как искусство и искусство жизни

Эта деталь становится важнейшим компонентом экспозиции не только образа Желтухина, но и всей пьесы, обозначая причину многих конфликтных ситуаций, происходящих в жизни героев (Хрущов – Соня, Хрущов – Елена Андреевна, Войницкий – Серебряков) и как бы давая им оценку.

Мотив обманутого зрения, «очевидность» без видимого проявляется в «Лешем» в наблюдательности Войницкого. Он говорит о ней в контексте своей критики Серебрякова. Наблюдательность Войницкого, однако, весьма сильно отличается от «зрячести» Желтухина. Последняя (особенно когда Желтухин делает свои выводы относительно других) представляет собой отсутствие всякой логики, т. е. вообще какой бы то ни было культуры мышления, и приводит к огульным обвинениям. В том, что оче-видно для Желтухина, нет ни малейшего намека на правду. Наблюдательность Войницкого другой природы: Егор Петрович явно обладает способностью художественного видения. Его критика Серебрякова выглядит как набросок романа с характерными для него чертами. Здесь есть общая характеристика персонажа, даже, быть может, намечен литературный тип, найдены яркие метафорические образы – Отелло, ученая вобла, старый сухарь:

Войницкий. Отставной профессор, старый сухарь, ученая вобла... Подагра, ревматизм, мигрень, печенка и всякие штуки...

Ревнив, как Отелло. Живет поневоле в именье своей первой жены, потому что жить в городе ему не по карману. Вечно жалуется на свои несчастья, хотя в то же время сам необыкновенно счастлив. <…> (C XII, 129–130)

Как выглядит «сюжет» предполагаемого «романа»? Примечательно, что в него не входит целый ряд биографических подробностей персонажа: автор намеренно собирается их опустить:

Войницкий. <…> Не будем говорить о том, что сын простого дьячка, бурсак, добился ученых степеней и кафедры, что он его превосходительство, зять сенатора и прочее. Все это неважно (С XII, 130).

255

Глава 4

Биография Серебрякова в «Лешем» дает ему положительную характеристику: бедняк, прошел тяжелую школу бурсы, преодолел все трудности, закалился на своем жизненном пути

исмог достичь действительных высот в науке. Такая биография не может не вызвать уважения. И Егор Петрович Войницкий устраняет из своего «романа» все, что может оправдать его главное действующее лицо, внести в образ что-то позитивное: напротив, Серебряков должен, по замыслу автора, выглядеть крайне одиозно. Поэтому в сюжет войдут только любовные истории: любовь первой жены, женитьба на второй

ижизнь в именье первой по причине нехватки денег. Эти сюжетные линии способствуют выражению «пафоса» романа – крайне негативного отношения автора к своему центральному персонажу и восторженного к двум «женским образам»:

Войницкий. <…> Его первая жена <…> прекрасное, кроткое создание, чистая, как вот это голубое небо, благородная, великодушная, имевшая поклонников больше, чем он учеников, любила его так, как могут любить одни только чистые ангелы <…>. Его вторая жена, красавица, умница, <…> вышла за него, когда уж он был стар, отдала ему молодость, красоту, свободу, свой блеск... За что? Почему? (С XII, 130)

В «Дяде Ване» жанр, в котором мог бы предстать Серебряков, по мысли Ивана Петровича Войницкого, – это автобиография. Пропустить собственно биографические моменты автобиография, естественно, не может, поэтому здесь нет слов «Не будем говорить о том, что…». Но для автобиографии Серебрякова Войницкий подсказывает сюжет, что противоречит самому жанру автобиографии с очевидным авторским началом. В представляемую им автобиографию Серебрякова Войницкий тем самым вносит литературность, что показывает родственность Войницкого-второго Войницкому-перво- му: обоим свойствен художественный взгляд. Вместе с тем в Иване Петровиче нет наблюдательности его предшественника, и это снижает в нем воинственное начало и одновременно иронию и писательский произвол. Характеристика

256

Жизнь как искусство и искусство жизни

Серебрякова тем самым теряет вымысел, и его автобиография, как ее представляет себе Войницкий, должна приобрести большую объективность. Сама литературность биографии, ее «сюжет» становятся метафорической оценкой жизни профессора, показывая ее «книжность» или театральность, т. е. искусственность. «Сюжет» романа Егора Петровича и «сюжет» автобиографии Серебрякова, как ее видит Иван Петрович, совершенно разные. Сюжет первый – это авторское своеволие, предельная схематизация жизни главного действующего лица, причем с пропуском биографических подробностей. Сюжет второй – это «книжность» жизни самого персонажа, а подсказка сюжета «со стороны» – это настоятельная необходимость для предполагаемого и единственно возможного автора автобиографии объективной оценки своего собственного образа. Если бы Серебряков попытался написать свою автобиографию, то он смог бы стать героем «Скучной истории»1. Для самого Серебрякова это действительно было бы «лучше», чем постоянное ученое писательство: слово лучше в реплике Войницкого приобретает буквальный смысл – оценку реальной пользы, которую могло бы принести профессору написание автобиографии. Осмысление своей жизни, самопознание, честный критический взгляд на самого себя стали бы частичной реабилитацией Серебрякова.

Большую объективность картины жизни профессора, нарисованной Иваном Петровичем, доказывает не только полнота сюжета, но также и его «стилистика». Иван Петрович опускает сравнение Серебрякова с Отелло («Ревнив, как Отелло», по Войницкому-первому), которое не соответствует действительности: Серебряков в «Дяде Ване» ревность не проявляет. В «Лешем» некоторый намек на ревность содержит окончание первого действия: Елена Андреевна с Вой-

1 Л. Е. Бушканец отмечает принципиальное сходство Серебрякова «Дяди Вани» с героем этой повести: «Отставной профессор, написавший автобиографию, – это и есть Николай Степанович из “Скучной истории”, старости которого, в отличие от Серебрякова, мы сочувствуем, не задумываясь о том, сколько между ними общего» [Бушканец 2018: 313].

257

Глава 4

ницким, тот говорит ей о своей любви, в этот момент в окне появляется Серебряков и зовет ее. Однако в поведении Серебрякова, в его реплике («Леночка, где ты? <…> Иди посиди

снами, милая…» – С XII, 144) от «Отелло» явно ничего нет. Сравнение с Отелло – это, с одной стороны, антономасия, а с другой – гипербола, так как представляемое качество достигает предельного проявления. Гипербола – троп своеобразный, он отличается от метафоры тем, что не может давать объективного знания. Гипербола характеризует в первую очередь говорящего, показывает, что он в раздражении или в гневе, а это значит, что его сознание искажает действительность1. Войницкий в «Дяде Ване» просто говорит о ревности Серебрякова в числе его прочих «диагнозов», но не преувеличивает ее: «Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и зависти вспухла печенка...» (С XIII, 67). Примечательно, что ревность появляется в числе прочих диагнозов. Этот «диагноз» важен своим звучанием, как и «ревматизм»: фонетическая сторона знака поддерживает парономасии, ведущие к имени Веры.

И«ревность», приписываемая Серебрякову Войницким, как бы даже поддерживает старания профессора так или иначе приобщиться к божественному милосердию. Ревность при этом в большей степени, нежели ревматизм (диагноз, который выбирает себе сам Серебряков), «созвучна» тому, что связано

сверой. Ревность паронимически стремится к деревне, хотя и с ощутимой фонетической разницей, аналогичной пароно-

1На гиперболу обращал внимание Аристотель, для которого все категории риторики были ценны с точки зрения того, стимулируют ли они работу ума, дают ли приращение знаний или нет. Именно поэтому он не очень приветствовал гиперболы, объясняя, что они рождаются «под влиянием гнева» и носят «детский характер» [Аристотель 1978: 148–149]. Аристотель, однако, высоко ценил метафоры, основанные на аналогии, так как они могут давать новое знание [там же: 130, 146]. Гипербола такой возможностью не обладает. Метафора же действительно может быть прекрасным когнитивным инструментом, и при этом важно подходить к ней именно как к инструменту, тем самым страхуя сознание от пресловутой «власти» метафоры [Хазагеров 2016].

258

Жизнь как искусство и искусство жизни

масии Вера – ревматизм, связанной соответственно с твердостью и мягкостью звучания. Деревня – пространство, где находится имение Веры и где максимально сосредоточены нравственные начала жизни. Приписывая Серебрякову ревность, Войницкий, таким образом, позволяет ему, очевидно преувеличивая, обрести надежду на спасение. Только в этом – положительном для Серебрякова смысле – можно оценить отступление от реальности, которое Иван Петрович допускает в возможной автобиографии профессора.

Гиперболическое сопоставление ревности Серебрякова с Отелло интересно на фоне наличия или отсутствия в метафорических сюжетах двух пьес истории с «убийством» Веры. В «Лешем» этого сюжета нет, и это показывает абсолютное несоответствие гиперболы Войницкого реальности. В «Дяде Ване» на фоне звучащей в рассказе Марины истории «убийства Веры Петровны» нет семантически соответствующей ей гиперболы. Это соображение позволяет еще раз подчеркнуть, как характеризует обоих Войницких стилистика воображаемых ими литературных произведений. Егора Петровича отличает воинственная раздражительность и несправедливость, Ивана Петровича – явная мягкость в «диагностике» серебряковских грехов.

В речи Войницкого в «Дяде Ване» сохраняются чистые метафоры – без всяких свойственных гиперболе количественных преувеличений. Это метафоры ученая вобла и старый сухарь. Эти метафоры не измеряют количество «рыбности» или «сухости» в Серебрякове, а выявляют само качество – жизнеспособность профессорской души. Рожденные художественным видением Ивана Петровича Войницкого, метафоры, однако, вписываются, как мы уже замечали, в метафорическую картину наполненного милосердием мира. Серебрякову не хватает именно милосердия, о чем и говорит ему Соня, когда тот собирается продать имение: «Надо быть милосердным, папа» (С XIII, 103).

Еще одна общая для двух Войницких метафора – perpetuum mobile. В разных пьесах в одной и той же метафо-

259

Глава 4

ре больше метафорического, представляющего предмет речи, или же иронического, характеризующего самого говорящего. В «Дяде Ване» метафора в большей степени направлена на профессора: она показывает мертвенность его трудов

иего самого и поэтому претендует на объективность. Этот же метафорический образ в «Лешем», отражая действительно беспрестанное служение Серебрякова науке, поток его писаний, которые, однако, принесли ему успех и известность, что признает и сам Войницкий, становится явной иронией, перевешивающей или во всяком случае уравновешивающей объективность метафоры. В этой иронии Войницкого меньше «произвола», нежели в гиперболе («ревнив, как Отелло»). Но к основному образу, изображающему нескончаемые труды профессора, в метафоре явно примешивается «авторский» взгляд, и это взгляд романиста, с его особой, очень острой наблюдательностью.

Художественный стиль Ивана Петровича Войницкого, таким образом, точен, соответствует жанру автобиографии

идаже подсказывает Серебрякову то, что может быть для него положительным.

Художественный стиль Егора Петровича Войницкого другой, его характеризуют, во-первых, неполнота освещения образа (отсутствие биографии профессора) и тем самым упрощенная схематичность, во-вторых, гиперболизация. «Роман» Войницкого о Серебрякове не отличается правдивостью.

Вцелом Егор Петрович Войницкий – человек с задатками писателя, явно не без таланта, с развитым воображением, что в сильной степени отличает его от «технолога» Желтухина. Однако их роднит негативное, враждебное отношение к миру

ипресловутая претензия на «видение», представленная в образе больного глаза Желтухина. Подбор слов и игра полисемией, характерная для изящного стиля А. П. Чехова, позволяет разглядеть, как болезнь Желтухина переходит к Войницкому. В четвертом явлении третьего действия в дом Серебрякова являются Желтухин и Юля. Желтухин идет к профессору, выяснить, по какому делу тот его вызывал,

260