Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Поэтика книги Бориса Пастернака «Сестра моя — жизнь»

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

08.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

1 / 501 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

С.Н. Бройтман

ПОЭТИКА КНИГИ БОРИСА ПАСТЕРНАКА

«СЕСТРА МОЯ – ЖИЗНЬ»

М. 2006

УДК 821 ББК 81.205

Б 88

Редактор Л.Н. Павлова

Б 88

Поэтика книги Бориса Пастернака «Сестра моя — жизнь». — М.:

ПрогрессТрадиция, 2007. – 608 с.

Бройтман С.Н.

ISBN 5898262555

Настоящее издание – последняя работа Самсона Наумовича Бройтмана, известного исследователя русской поэзии, много лет изучавшего творчество Бориса Пастернака. Автор посвятил ее книге стихов известного поэта «Сестра моя — жизнь».

В первой части, «Поэтика книги стихов», ученый рассматривает книгу как целое, исследует историю ее создания и публикаций, научную литерату ру, посвященную этому сборнику. Во второй части труда, «Поэтика стихо творений», подробно разбираются все стихотворения книги.

ББК 81.205

На переплете: Л.О. Пастернак.

Портрет Бориса Пастернака, 1916 г.

ISBN 5898262555

ВВЕДЕНИЕ

ПРОБЛЕМЫ ПОЭТИКИ «СЕСТРЫ МОЕЙ – ЖИЗНИ»

В НАУЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

Наша работа посвящена поэтике только одной, хотя, может быть, самой предста вительной книги зрелого Пастернака (если ранними считать опыты 1909–1912 го дов, «Близнеца в тучах» /1914/ и «Поверх барьеров» /1917/, а «поздним» – творчест во 40–50х годов). Ввиду локальности избранного материала, мы не претендуем на то, чтобы осветить своеобразие всей лирики поэта или ее какогото этапа. Нас инте ресует поэтика именно «Сестры моей – жизни», но, думаем, что понимание ее будет иметь более широкое значение, чем описание только одной книги. Начнем с анали за того, что уже сделано, различая, как интерпретированы в научной литературе о поэтике Пастернака разные аспекты его художественного мира.

Мы будем исходить из концептуально осознанного М.М. Бахтиным факта собы тийности эстетического объекта, архитектоника которого определяется отношения ми субъектов – автора, героя и слушателячитателя (15*). Именно из структуры этих отношений вырастают другие архитектонические и реализующие их композицион ные формы. Поэтому естественно начать критический обзор литературы по поэтике Пастернака с изучения субъектной сферы.

I. Субъектная архитектоника

О своеобразии субъектной архитектоники пастернаковской лирики почти одно временно заговорили в 30е годы И.И. Иоффе и Р.О. Якобсон. От них и идут две ли нии понимания проблемы.

По формулировке Иоффе, Пастернак дает как бы «конкретную множественность психики», что и породило главную особенность словеснообразного строя его лири ки: соположение нескольких пересекающихся семантических линий (123, с. 469–470). Ученый, к сожалению, не развернул свою гипотезу, не откликнулись на нее в полной мере и те, кто позже писал о Пастернаке.

Тем не менее многие исследователи видели, что «я» героя и «ты» героини у Пас тернака не моносубъектны или, по крайней мере, имеют особый статус. Так, очевид но, что героиня книги – и женщина, и «жизнь», и «природа», и душа одновременно. Не столь явно, но, несомненно, таким же единомножественным предстает лиричес кое «я», хотя понастоящему это писавшими о «Сестре моей – жизни» не осознано. Однако замечено, что первое лицо в книге «отодвигается на задний план» (351,

*Цифры в скобках соответствуют номеру в списке литературы, помещенному в конце наст. изд.

с. 329) и что у Пастернака «в отличие от Блока, Цветаевой, Маяковского, Есенина, лирическая партия сравнительно редко ведется <…> от первого лица» (267, с. 19). Пастернак «мало рассказывает о себе и от себя, старательно убирает свое “я”. При чтении его стихов подчас возникает иллюзия, что автора нет и в помине, что он от сутствует даже как рассказчик, как свидетель, видевший все, что здесь изображено. Природа объясняется от собственного имени» –

Они /облака/ замечают: с воды похудели Заборы заметно, кресты – слегка*.

Не поэт замечает, а «облака замечают», также, как в другом месте – не поэт вспо минает о детстве, а «снег припоминает мельком, мельком: / спатки называлось…». В одном из поздних стихотворений «Заморозки» мы тоже сталкиваемся с таким не сколько необычным изображением, в котором пейзаж и зритель словно поменялись ролями и сама картина разглядывает стоящего перед ней человека (267, с. 20). При ведем строки, на которые ссылается А.Д. Синявский:

Холодным утром солнце в дымке Стоит столбом огня в дыму. Я тоже, как на скверном снимке, Совсем не отличим ему. Пока оно из мглы не выйдет, Блеснув за прудом на лугу, Меня деревья плохо видят На отдаленном берегу.

Ср.: «Меж мокрых веток с ветром бледным / Шел спор. Я замер. Про меня!» («Душная ночь»).

Такого рода художественные структуры были интерпретированы как преодоление поэтом «эгоцентрической точки зрения», свойственной, например, Блоку (134, с. 48) и как введение в лирику «принципа относительности» (134, с. 45). Другой исследова тель говорит о «надсубъективности» лирической эмоции Пастернака, возводя ее гене зис к поэзии А. Фета и И. Анненского. Он ссылается на пересказ в «Людях и положе ниях» ранних тезисов «Символизм и бессмертие» (в которых поэт утверждал, что субъективность «не является свойством отдельного человека, но есть качество родо вое, сверхличное») и иллюстрирует его «Определением творчества», где «главный ге рой – таинственная сила, некое оно», «не выраженное индивидуальным лицом» (186, с. 409). Эту особенность пастернаковской интенции автор связывает с возрождением у поэта пушкинской гармонии между человеком и миром (187, с. 388–389).

В ином ракурсе – «коммуникативном» – видит соотношение «я» и «мира» у Пас тернака Е. Фарино: «В случае Пастернака существенно как раз удвоение восприни мающего субъекта, коммуникация с мировым текстом протекает не непосредствен но “миря”, а “мирмир”, где “мирадресат”, естественно, может считаться двойни ком “я”. Дело, однако, в том, что, удваивая адресата, пастернаковский «я» становит ся не на позицию воспринимающего текст, а на позицию воспринимающего проте

*Здесь и далее стихи Б. Пастернака цитируются по: Пастернак Борис. Стихотворения и поэмы в 2 т. Л:

Советский писатель, 1990.

кающую в мире коммуникативную ситуацию. Не текст, а акт коммуникации является мироопределяющей единицей пастернаковской поэтики. Выключенный из мира, пастернаковский “я” становится свидетелем происходящего в мире. Включенный же в мир – объектом коммуникации (ср. в “Душной ночи”: “У плетня / Меж мокрых веток с ветром бледным / Шел спор. Я замер. Про меня!”) или же ее участником, но тогда ему дан не весь мир (не весь текст), а некая его субъектная часть, а сам он прев ращается в однородный с окружением элемент мира» (300, с. 45).

Еще раньше внимание исследователей привлекла эллиптичность речи Пастерна ка, в частности характерные пропуски местоимений. Обычно в таких случаях, как за мечает Ю.И. Левин, «мы имеем дело с действием, субъект или объект которого не назван или назван неясно. Этой особенности текста соответствует такое моделирова ние мира, в котором первенство отдается действию, движению – при сравнительно второстепенной роли самого движущегося объекта» (141, с. 211). Другому аспекту ха рактерного для Пастернака эллипсиса местоимений посвящена специальная статья Вяч. Вс. Иванова. В ней на материале почти половины стихотворений «Сестры мо ей – жизни» показано, что у поэта глагол и личные его формы как бы стремятся не иметь выраженного субъекта. Не названное прямо лицо в таких случаях, как правило, домысливается из заглавия стихотворения (108, с. 167). Притом «совершенно не важ но, какие (в этом стихотворении многочисленные) (речь идет о «Звезды летом». – С.Б.) предметы (которые формально могли бы претендовать на роль субъекта при личных глагольных формах “без хозяина”) названы непосредственно перед данными строфами» (108, с. 172) (ср. наблюдение Иоффе над тем, что слова у Пастернака сто ят не там, где они с учетом ближайшего контекста должны были бы стоять).

Вяч. Вс. Иванов фиксирует «зыбкость» границы между этим приемом и другим – «широким использованием бессубъектных, безличных и неопределенноличных конструкций» (108, с. 176) являющихся отмеченной чертой архаического синтакси са. А.К. Жолковский же прямо акцентирует «глубинное пастернаковское представ ление» о «мощной безличной силе, сводящей воедино все отдельные явления види мого мира», говорит о «безличности людей» в его стихах (102, 235) или о сочетании «подвижности и творческой активности четко выраженного “я”» и «безличнопас сивной подверженностью внешним впечатлениям» (102, с. 243). Здесь грамматика Пастернака становится воплощением его жизненнофилософской позиции, которая выразилась уже в ранней работе «Символизм и бессмертие» (108, с. 179).

Во всех отмеченных интерпретациях акцентирован «неэгоцентрический» либо «без личный» статус субъекта у Пастернака и если не диалогическая, то коммуникативная его интенция.

Но существует и другое понимание проблемы. Р. Якобсон, одним из первых от метивший «редукцию» лирического субъекта у поэта, считал, что «это лишь иллю зорное пренебрежение “мной” (“я”): вечный лирический герой, несомненно, здесь. Его присутствие стало метонимическим <…>. В пастернаковском лиризме образы внешнего окружения оказываются отброшенными бликами, метонимическими вы ражениями лирического “я”» (351, с. 329). Такой подход был развит Й. Ужаревичем, который увидел в пастернаковской постановке субъекта не стремление к преодоле нию субъективности, а косвенный способ еще большего ее утверждения.

По Ужаревичу, Пастернак совершил в истории лирического мышления коперни кианский переворот: у него не «я» рефлексирует над объектами действительности,

«изъясняется» о них и «вращается» вокруг «вещей», как было в поэзии до того, а сами

«вещи (объекты) вращаются вокруг “я”» и «выражают (проявляют) свое отношение» к субъекту» (397, с. 24). Однако при этом, по мнению ученого, «не отменяется онтологи

ческая оппозиционная связь “я”действительность, т. е. не отрицается центральная роль лирического “я”, но усложняется система отношений “я” и вещей в направлении их большей опосредованности»: «лирическое “я” превращается в пустой, структурно минимально выраженный центр лирического космоса. Получается своеобразный па радокс: лирическое пространство наполняется объектами, которые одновременно и вытесняют (замещают) и раскрывают (автобиографизируют) субъект этого простран ства. Лирическое “я” становится «пустым местом», которое, по принципу вакуума, притягивает к себе пастернаковский центрифугально устроенный мир. Парадоксаль ность состоит в том, что объективность данной лирики в поэтическологическом смысле является на самом деле автобиографичной и субъектной» (397, с. 24). В послед нем – отличие поэта от Мандельштама, у которого «частная жизнь» в стихах почти от сутствует (397, с. 24), и Маяковского, чье лирическое «я» «представляет собой “прямой объект” его творчества» (397, с. 26).

Ужаревич рассматривает несколько вариантов такой постановки субъекта в ли рике Пастернака. Первый вариант представлен, например, в стихотворении «Весна, я с улицы, где тополь удивлен» (1918, «Темы и вариации»). Здесь «я» прямо говорит не о себе, а об «улице», но улица дается в кругозоре и локальной семантике «выпи савшегося из больницы». Возвращаясь назад (или совершив постперцепцию – ход, отмеченный уже исследователями поэзии А. Ахматовой. – С.Б.), «мы обнаруживаем, что “выписавшийся из больницы” это и есть Я» (397, с. 27).

Для оценки этого варианта следует учесть: перед нами очень распространенный в русской поэзии ХIХ–ХХ веков тип высказывания, при котором субъект речи, высту пая как «я», одновременно смотрит на себя со стороны, как на «другого» – в данном

случае как на третье лицо – на «него», «выписавшегося из больницы» (47, с. 24)

. Свое образие Пастернака на фоне поэтической традиции не в том, что он, якобы, превра щает «я» в «пустой центр компановки, к которому обращены предметы (вещи, явле ния, движения) внешнего мира» (397, с. 26), а в том, что «другой» здесь перестает быть откровенной ипостасью «я» и наделяется такой степенью «инаковости», что уже не мо

жет быть однозначно опознан именно как «я»: это почти буквально другой, переживший «второе рождение» и нераздельный, но и неслиянный и с прежним «я», и с миром. Это хо

рошо почувствовала М. Цветаева: «Удивлен – пугается – боится?.. Кто… больной вы ходит из больницы? Сам поэт <…>? Нет, тополь, дом, даль – и, в них и через них, Пас тернак. Тополь, удивляющийся внезапно возникшей дали, дома, словно пугающиеся крутизны и падающие, лишенные своих снежных подпорок. А узелок с бельем – у больного, выписавшегося из больницы? Нет, сам воздух, чистый, вымытый, залитый весенней синью. (И – картина больничных халатов на веревке над лужей, развеваю щихся, плещущихся.) А все вместе – образ спотыкающегося от немощи и счастья – “я”» (326, с. 415).

Второй рассмотренный Ужаревичем вариант: «лирическое “я”выступает как пред мет наблюдений или обсуждений окружающих его природных, атмосферных, архи тектурных персонифицированных явлений» (397, с. 27). Если А. Синявский, И. Ков тунова, В. Мусатов истолковывали эту особенность поэтики Пастернака как отказ от эгоцентрической точки зрения, надсубъективность и выражение принципа «относи тельности», то Ужаревич видит здесь проявление «анонимности», «маскировочности», проистекающих якобы «из глубинной тяги лирического субъекта к домашности и за

щищенности (“квартира”, “дом”, “комната” – важнейшие топосы пастернаковской поэтики). Отсюда своеобразное внутреннее противоречие пастернаковского лиричес кого “я”, проявляющееся в сочетании темы подозрения (ср. мотивы подслушивания, опасения, подслеживания, страха, противостояния действительности) и, с другой сто роны, темы интимного отношения к действительности» (397, с. 28).

В более поздней работе, говоря о сокрытии у Пастернака авторского «я», Ужаре вич именует его «камуфляжем» и ищет его объяснение в таких «пастернаковских чер тах, как застенчивость, косноязычие, женственность, конфузливость» (398, с. 294). Но «самая глубокая причина скрытия “я” и замены ее неопределенным (в принципе бесконечным) множеством объектов окружающего мира может у Пастернака быть истолкована как способ избежания смерти, или – подругому – как поиск бессмер тия» (398, с. 24). При этом ученый так интерпретирует пастернаковский путь к обре тению бессмертия: «Установка на окутывание себя внележащими объектами (! – С.Б.) дает субъекту возможность скрыться и “защититься” от конечности и уязви мости собственного бытия. С другой стороны, окружающая среда – неисчерпаемый источник жизненной и творческой энергии. Судя по всему, здесь можно говорить о своеобразной экзистенциальной хитрости Пастернака. Эта хитрость состоит в том, что Пастернак, пользуясь предельным самоотрицанием и бесконечным превраще нием Другого в себя, тем самым создает защитительный и одновременно оснащаю щий слой между собой и Другим» (398, с. 294).

Здесь поэту приписана глубоко чуждая ему экзистенциальная установка. Соглас но ей, само собой разумеется, что за «другим» (у Пастернака это в пределе – женщи на) можно спрятаться от смерти. Но для Пастернака это невозможно ни по мораль ным, ни по метафизическим и эстетическим причинам, ибо бессмертенто как раз «я», а «другой» – есть «имеющий умереть» (М.М. Бахтин), поэтому только его, а не себя, можно любить и жалеть, а ради него нужно «сойти на нет».

И в других своих утверждениях исследователь подтягивает Пастернака к своему априорному представлению о природе лирики и об имеющем якобы место парадоксе лирического «я». Согласно его гипотезе, «кроме лирического “я” и действительности, которые целиком заполняют структурноявленный план лирического стихотворения, есть в стихотворении и сверхструктурная реальность. Ее можно обозначить как “ху дожественную точку зрения” (Ю. Лотман) или как точку зрения текста (семантичес кого целого)» (397, с. 31–32). Ужаревич называет эту инстанцию «лирическим Сверх Я», которое отчетливо в повествовательных жанрах, а в лирике, якобы, «структурно затуманено (незаметно) изза доминирующей роли лирического “я”». Примером та кой точки зрения СверхЯ является для ученого финал «Душной ночи»: если в нача ле стихотворения семантическая перспектива шла от «я» к окружающим предметам, то в стихах: «Еще я с улицы за речью / Кустов и ставней не замечен», вдруг появляет ся перспектива от «сада» через «кусты» и «ставни» к “я” (397, с. 33).

Почему, однако, перспектива от сада, или обратная перспектива (о ее значении нам еще предстоит говорить) является точкой зрения текста как некоего «СверхЯ», а не одной из точек зрения внутри самого произведения? Предпочтенное ученым по нимание проблемы и употребляемое им понятие «СверхЯ» исходит из презумпции монологичности текста Пастернака (и лирического текста вообще). В соответствии с установкой такого рода Ужаревич принципиально понимает субъектную архитекто нику лирического произведения не как отношение субъекта к субъекту, а как «субъ ектобъект отношения» (397, с. 29), с этого собственно и начинается его статья: «Мир лирического стихотворения в его семантическом аспекте можно понимать как

своеобразное отношение субъекта и объекта, т. е. Я и действительности (НеЯ)» (397, с. 23). Таким образом, исследователь получает на выходе лишь то, что постулировал вначале, а отнюдь не действительную картину субъектной архитектоники в поэзии

Пастернака

Возможность более адекватного взгляда на предмет возникла после того, как бы ла осознана феноменологическая составляющая эстетики Пастернака нения этого вопроса много дало осуществленное Анной Хан сопоставление текстов Г. Шпета с ранними работами поэта – его студенческой статьей «О предмете и мето де психологии» (1911), тезисами «Символизм и бессмертие» (1913), «Черный бокал» (1916) и др.

Открытые исследовательницей переклички действительно говорят о близости подходов к проблеме сознания и «я». Но вот что особенно замечательно: в иных слу чаях поэт как бы опережает философа, и некоторые формулировки Шпета выглядят как цитаты из более ранних работ Пастернака: «Чувство бессмертия сопровождает пережитое, когда в субъективности мы научаемся видеть не принадлежность личнос ти, но свойство, принадлежащее качеству» (235, с. 255). Ср. позже у Шпета: «Если и есть какаято непосредственная данность “я”, то она – иного рода, чем та, которая констатируется субъективистами, признающими, что всякое сознание есть созна ние, принадлежащее только “я”» (335, с. 37) (курсив наш. – С.Б.).

Эти схождения могут объясняться прямым знакомством Пастернака с еще не ус певшими попасть в печать высказываниями Шпеталектора, но, возможно, перед нами – артефакт самого по себе феноменологического подхода. Примерно в это же время М. Пруст, как показывает М.К. Мамардашвили, предлагает близкую формули ровку: повествователь в «Поисках утраченного времени» «понял, что сознание, сцеп ленное с конструкцией “я”, “яйной” конструкцией – есть препятствие <…> и воз никает проблема расцепить его. С чем? С самым дорогим нашим объектом в мире – со своим собственным “я” как субъектом этого сознания» (173, с. 347–348).

Если психологи (Фрейд и Юнг) открыли «множественность» субъектов в челове ке путем проникновения в его под и сверхсознание, то феноменологи сделали это, уг лубившись в структуру самого сознания. Уже ранний Пастернак исходит из феноме нологической дефиниции собственно сознания, его содержания и интенционального акта «сознанности» как отношения между ними (218, с. 98), понимая субъективность как «категориальный признак качества» (235, с. 255). Качество, о котором здесь идет речь, – качество именно «содержания сознания, т. е. <…> качество сознаваемого и качество акта сознанности» (363, с. 38).

Но раз субъективность – это качество содержания сознания, то мы должны отли чать ее от «я». Традиционное же (дофеноменологическое) словоупотребление привело, по Пастернаку, к смешению и «опасной одноименности» этих двух разных феноменов, причем именно субъективность «заимствовала свое местоименное обозначение у субъекта чувствования и хотения, а не наоборот» (218, 100). И здесь вновь показатель ная параллель с Прустом, который порывает с навязываемым нам языком представле нием «об одном, пребывающем во времени “я”», и делает «я» – «множественным или многократно расположенным» (173, с. 256). Развивая эти положения, современный философ говорит об употреблении понятия «я» в двух смыслах, и даже – о двух кате гориях «я». Первое – «безразмерное» или «неопределенное» «я», «апейрон» (Пастер нак употребляет это слово в своих записях студенческих лет. – С.Б.) – «некоторая ну

. Для прояс

1 / 501 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]