Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Поэтика книги Бориса Пастернака «Сестра моя — жизнь»
.pdf
но истолковать и как палимпсест, и как еще одну реализацию принципа «поверх
барьеров», сформулированного в названии переписываемой книги). Наиболее пол
но и интересно следующее его признание: «Когда я заканчивал “Поверх барьеров”,
девушка, в которую я был влюблен, попросила меня подарить ей эту книгу. Я
чувствовал, что это нельзя – я увлекался в то время кубизмом… – и я тогда поверх
этой книги стал писать для нее другую – так родилась “Сестра моя – жизнь”, она так
и не узнала об этой подмене» (180, с. 150). Здесь Пастернак намекнул не только на
психологическую и этическую («я чувствовал, что это нельзя»), но и на поэтологи
ческую подоплеку своего творческого поступка – «я увлекался в то время кубизмом».
Очевидно, поэт имел здесь в виду прежде всего свойственное кубистической жи
вописи изображение предмета одновременно с двух точек зрения, совмещение и на
ложение друг на друга разных пространственных и смысловых плоскостей. Анализ
программного стихотворения Пастернака «Лирический простор» (1913) показал, что
«кубистическое» в нем – акцентированные «несовпадения значений и нецентриро
7
ванность семантической игры» (308, с. 423)
. В нашем случае «нецентрированность»
еще и буквальна: одна книга пишется поверх другой. Не менее важно, что порожда
ющим началом подобного «наложения» стала субъектная ситуация – скрещение не
просто двух книг, а их стихий и героинь.
Как бы ни изменялся прототекст в дальнейшем, структурная соотнесенность с
предшествующей книгой и ее героиней уже неотделимы от «Сестры моей – жизни».
Это заставляет нас внимательно присмотреться к ее соотношению с «Поверх барье
ров» (1917), опираясь на самый ранний из дошедших до нас автографов.
7. Автограф 1919 года
Приведем сначала его эпиграфы и оглавление8.
Helen, thy beauty is to me
Like those Nicean barks of yore.
Edg. Fll. Poe
Ты горишь красотою писаной
На строке, прикушенной до крови.
Ник. Асеев
Как в зажиревшее ухо
Втиснуть им нежное слово?
Вл. Маяковский
Еs braust der Wald, am Himmel zieh’n
Des Sturmes Donnerflüge,
Da mal’ ich in die Wetter hin,
O, Mädchen, deine Züge.
Nic. Lenau
Про эти стихи
Памяти Демона
Тоска
Тысяча и одна (с эпиграфом «Из 1000 и 1 ночи»; в рукописи заглавие заменено на:
Сестра моя – жизнь и сегодня в разливе).
Дождливая ночь (Плачущий сад)
Я сам (Зеркало)
Девочка
121
Ты в ветре, веткой пробующем
Дождь
Поцелуй (Душистою веткою машучи)
* /Лодка колотится в сонной груди/ (Сложа весла) (с эпиграфом «Из 1000 и 1 ночи»)
Творчество (Определение творчества)
КНИГА СТЕПИ
Estil possible, – le f’ûtil?
Verlaine
До всего этого была зима
До всего этого была зима
Из суеверья
Не трогать
«Ты так играла эту роль!..»
Балашов
Обрыв (Подражатели)
Образец
В городе
Перед театром (Весенний дождь)
Уличная (Свистки милиционеров)
Июль (Звезды летом)
Уроки английского
Занятья философией
Поэзия (Определение поэзии)
Определение души
Из цикла: Свежесть вещих (Болезни земли)
Из цикла: Свежесть вещих (Наша гроза)
Прим.: «Эти развлечения прекратились, когда, уезжая, она сдала свою миссию за
местительнице».
Заместительница
Песни в письмах, чтоб не скучала
Воробьевы горы
* (Mein Liebchen…, Размолвка)
* (Распад)
Прим.: «В то лето туда уезжали с Павелецкого вокзала».
Романовка
Прим.: «Местечко в Балашовском уезде Саратовской губернии».
Святая степь (Степь)
122
Душная ночь
Еще более душный рассвет
Попытка душу разлучить
Мучкап
Мухи мучкапской чайной
(Отсутствует «Дик прием был, дик приход»)
Попытка душу разлучить
Путевые заметки
Возвращение (*)
У себя дома
Прим.: «С Павелецкого же уезжали и в ту осень».
Елене
Бездонный день (Онеге, Как у них)
Прощальная гроза (Гроза моментальная навек)
В тысячу первую (Конец; с эпиграфом «Из 1000 и 1 ночи»).
7.1.
Мы не знаем точно, как начинался прототекст, но наш автограф открывается
стихотворением «Про эти стихи», а не «Памяти Демона», как будет в канонической
редакции. Можно с почти полной уверенностью видеть в этом факте наследие ис
ходного состояния книги (Urtext), тем более что существует прямая соотнесенность
между «Про эти стихи» и «Посвященьем» («Мелко исписанный снежной крупой»),
начинающим «Поверх барьеров»
«Про эти стихи», как и «Посвященье», – программные метастихотворения, зада
ющие обеим книгам автометаописательную интенцию. К этому определяющему мо
менту мы еще вернемся, сначала рассмотрим перекликающиеся мотивы.
Буран, который метет в первом стихотворении (несмотря на то, что «Сестра
моя – жизнь» – «летняя» книга), отсылает нас к зиме, вихрю и ветру «Посвященья»
и шире – к зимней теме и метелям, то есть к тому, с чего, по мнению биографа, «на
чиналась та стихия чувств, которая и создает музыку “Поверх барьеров”» (150,
10
. Соположение двух книг в качестве «зимней» и «летней» проглядывает и в
с. 22)
заголовке второго «зимнего» стихотворения «Сестры моей – жизни» – «До всего
этого была зима», перекликающегося с «Посвященьем» еще и тем, что в обоих слу
чаях на самом деле «зима» – календарная «осень», а точнее – «октябрь» (пушкинс
кой «Осени»?):
9
.
Старческим ногтем небес, октября
Старческим ногтем…
Это кружится октябрь…
Получается, что предысторией «Лета 1917 года» является и внутри «Сестры мо
ей – жизни», и вне ее (в «Поверх барьеров») – осеньзима, метели, хаос и демонизм
стихий, чем и объясняется, очевидно, появление в паре с «Про эти стихи» – «Памя
ти Демона» с его «ледником», «лавиной» и демонической любовью.
123
Смысловые переклички задаются соответствиями первых стихотворений двух
книг:
вихрь, ветер – буран,
Мелко исписанный снежной крупой, – Какое, милые, у нас
Двор… Тысячелетье на дворе?
К дыре, засыпанной крупой…
В обоих случаях подчеркнуто сополагаются метельное, внешнее, открытое простра
нство мира и закрытое, внутреннее – дома, но акценты расставлены поразному.
«Посвященье» императивно. Оно утверждает необходимость для героя самоотда
чи, закрепощения себя («Крепкие тьме – полыханьем огней, / Крепкие стуже –
стрельбою поленьев»), приятия природного («зимнего»), исторического («татарско
го»), социального («голи») и эстетического («поэтического») «ига»:
С улиц взимает зима, как баскак,
Шубы и печи и комнат убранство,
Знайте же, – зимнего ига очаг
Там, у поэтов, в их нищенском ханстве.
Это – необходимое условие инициального «посвящения» и последующего
«взрослого» (исторического) существования «поверх барьеров», в том числе поверх
барьеров между жизнью и искусством. И в финале «Посвященья» перегородки,
действительно, снимаются, а художественная и внехудожественная реальности, сна
чала разъединенные (хотя и догадывающиеся о своем родстве: «Двор, этот ветер тем
родственен мне…»), – смешиваются. Отсюда парадоксальный призыв:
Огородитесь от вьюги в стихах
Шубой; от ночи в поэме – свечою.
Но с такого же творческого акта «смешения» начинается «Про эти стихи»:
На тротуарах истолку
С стеклом и солнцем пополам…
Перед нами типичное соотношение двух книг: их темы накладываются друг на
друга как дополнительные и противоположные одновременно. Там, где кончаются
самоотдача, закрепощенность и «иго» «Посвященья», начинается свободная и само
забвенная (но ответственная и не наивная) творческая игра «Сестры моей – жизни».
Одновременно возникает иной эмоциональный колорит: страшноватому миру
«Посвященья» отвечает радостный, хотя опять не наивный мир «Сестры моей – жиз
ни». То, что только пробивалось в «Поверх барьеров», – дифирамбическое начало –
теперь звучит в полную силу. На последнем следует остановиться подробнее.
Мы отмечали, что Пастернак сразу после выхода «Поверх барьеров» горячо отоз
вался на проницательный отзыв К. Локса о «дифирамбическом» в «Поверх барье
ров». Сам поэт видел это начало в «диве» – создании «живого – иррационально ос
11
мысленного своею способностью самоподвижности организма»
, который самой
формой указывал «на начало своей жизненности и на приспособленность своего со
124
жития со всей прочей жизнью» (203, с. 310). В момент рефлексии над вышедшей и в
преддверии рождения новой книги дифирамбизм понят поэтом как жизненность и
сожитие художественного организма с жизнью, то есть почти сформулирован эсте
тический принцип «Сестры моей – жизни». Не удивительно, что в ней самой дифи
рамбическое начало тематизировано и реализовано в эмоциональноволевом тоне.
7.2
Еще отчетливее мы уловим соотношение двух книг, если рассмотрим вместе с
«Посвященьем» и те стихотворения, которые завершают «зимнюю» тему в «Поверх
барьеров» – «Сочельник» и «Метель» (позже они были осознаны поэтом как мини
12
. Метель, блуждание в заговоренном посаде и ужасы варфоломеевской ночи
цикл)
пургизаговорщицы – все это происходит в промежутке между двумя событиями из
«Про эти стихи»:
На тротуарах истолку
С стеклом и солнцем пополам.
Зимой открою потолку
И дам читать сырым углам.
и
Внезапно вспомню: солнце есть;
Увижу: свет давно не тот.
«Поверх барьеров» помогает заполнить то, что тут опущено, и отнести события к со
чельнику, то есть кануну Рождества (ср.: «Там детство рождественской елью топор
щится» /Сочельник/ и «Галчонком глянет Рождество» /Про эти стихи/). В «Про эти
стихи» намечен лишь внешний абрис картины:
К карнизам прянет чехарда
Чудачеств, бедствий и замет.
Буран не месяц будет месть,
Концы, начала заметет.
Но само содержание событий, разыгравшихся в «Поверх барьеров» в этом промежут
ке времени (и бывших темой «Метели» и «Сочельника»), в «Сестре моей – жизни»
оказалось вытесненным из светлого поля сознания лирического «я» и текста и ушло
в их «бессознательное». Над этой лакуной и поверх нее пишется стихотворение даль
ше:
Внезапно вспомню: солнце есть;
Увижу: свет давно не тот.
Таким образом, опускается как раз то, с чего начинались «Поверх барьеров», –
стихия не только природная («метель»), но и любовная (роман с Надеждой Синяко
вой), историческая (мировая война) и метаисторическая («откровенье» и беснование
13
демонических сил)
. Но уведенные в подтекст темы «Поверх барьеров», в том числе
их демоническая тема, не исчезают, а трансформируются уже в самом начале «Сест
ры моей – жизни»: в ней рядом с «Про эти стихи» появляется «Памяти Демона».
125
7.3
Наложены друг на друга не только начала двух книг, но и их хронотопы. «Поверх
барьеров», как мы уже отмечали, начинается как «зимняя книга»: первые двенадцать
стихотворений (с небольшими исключениями) разворачиваются именно зимой,
вступающей с «октября» (ср. и в «Девятьсот пятом годе»: «В нашу прозу с ее безоб
разьем / С октября забредает зима»). Напротив, в «Сестре моей – жизни» «зимний»
хронотоп вытесняется и редуцируется до двух стихотворений.
В «Поверх барьеров» с восемнадцатого до сорокового – от «Предчувствия» (более
ранние заголовки «Наступление», «Предчувствие весны», 1915) до «Кокошник нах
лобучила» – следуют «весенние стихи». В «Сестре моей – жизни» этому хронотопу
соответствует «разгулявшийся» после Рождества «денек» и весь первый цикл, буду
щее «Не время ль птицам петь».
Следующие четыре стихотворения «Поверх барьеров» («Когда до тончайшей ме
лочи», «Сады тошнит от верст затишья, «На кустах растут разрывы», «Так приближа
ется удар») – уже «летние», предгрозовые и грозовые, последнее из них позже назва
но «Июльская гроза». Но «лето» в книге – кратчайший миг, в отличие от «Сестры мо
ей – жизни», которая имеет подзаголовок «Лето 1917 года» и почти вся – от второго
цикла «Книги степи» и до предпоследнего «Елене» – «летняя». Показательна обрат
ная симметрия двух книг: то, что редуцировано в одной («лето» в «Поверх барьеров»),
развернуто в другой («Сестре моей – жизни») и наоборот: то, что развернуто в одной
(«зима» в «Поверх барьеров»), редуцировано и вытеснено в другой («Сестре моей –
жизни»).
7.4
Но дело этим не ограничивается. Соотнесены кульминация и финалы двух книг.
Кульминация «Поверх барьеров» – четыре стихотворения: «Июльская гроза» и
предшествующие ей «Когда до тончайшей мелочи», «Сады тошнит от верст затишья»
и «На кустах растут разрывы» (позже объединенные в цикл «Три варианта»). Но куль
минационность этих летних (назван июль) стихотворений ощутима именно потому,
что за ними без всякого перехода следует «Прощанье» (1915), вводящее осенний хро
нотоп (и написанное, как известно, по впечатлениям июльского пребывания в име
нии сестер Синяковых Красная поляна, Харьковского уезда). См.:
Гроза в воротах! На дворе!
Преображаясь и дурея,
Во тьме, в раскатах, в серебре,
Она бежит по галерее.
По лестнице. И на крыльцо.
Ступень, ступень, ступень. – Повязку!
У всех пяти зеркал лицо
Грозы, с себя сорвавшей маску.
(Июльская гроза)
Небо гадливо касалось холма,
Осенью произносились проклятья…
(Прощанье)
126
Здесь композиционная «фигура» – «зияние». Мы не оценили бы ее смысла в долж
ной мере, если бы не вспомнили аналогичное (но перевернутое) зияниеналожение в
«Сестре моей – жизни»:
В осенний ранний час.
Лазурью июльскою облит…
(Балашов)
Такое странное рядоположениенаплыв июля и осени в «Балашове» Б. Арутюно
ва связывает со стремлением поэта изобразить события сразу с двух временных то
чек зрения, а А. Майер предлагает биографическое объяснение. «Осень» она связы
вает с поездкой Пастернака в августе 1917 года в Балашов к Е. Виноград, а «июль» –
с его посещением летом 1915 года Н. Синяковой, жившей в это время вблизи Бала
14
шова (378, с. 24)
.
Исследовательница отмечает в «Сестре моей – жизни» (именно в «Книге степи»)
и другие совмещения двух времен и двух любовных сюжетов. В стихотворении «Из
суеверья» упоминается «каморка», в которой лирический герой поселился «вторич
но» – на первое вселение в нее приходится роман поэта с Н. Синяковой (378, с. 46).
«Ретроспективные воспоминания о поездке по Украине (Харьковской губернии) ле
том 1915 года» (378, с. 47) А. Майер видит и в «Образце» (о пребывании Пастернака
этим летом в имении сестер Синяковых Красная поляна на Харьковщине существу
ют письменные свидетельства). Все эти наложения, как считает исследовательница,
не случайно сконцентрированы в «Книге степи», выполняющей роль «введения» в
«Сестру мою – жизнь: они призваны прояснить предысторию событий, которые
изображены в следующих разделах» (378, с. 47). Мало того, по мнению А. Майер, вся
«Книга степи» посвящена не Е. Виноград, а Н. Синяковой (378, с. 25) и «обращена к
событиям прошедших лет» (378, с. 47).
Биографический фон и ретроспекция не могут, однако, объяснить многого, в том
числе факта, отмеченного самой исследовательницей: «Образы двух женщин (Е. Ви
ноград и Н. Синяковой. – С.Б.) без шва соединились» в «Балашове», а во всей книге
«нельзя ощутить, что на самом деле не все ее тексты проистекают из одного и того же
времени и ситуации» (378, с. 25) Очевидно, что феномен, о котором идет речь, не
просто интроспекция при наличии двух раздельных видений, а уже отмечавшееся
«кубистическое» изображение предмета одновременно с двух точек зрения, совмеще
ние и наложение друг на друга разных пространственновременных и семантических
планов, порождающее кажущееся единство и реальную нецентрированность смысло
вой перспективы. Этот художественный принцип действует уже в «Поверх барьеров»
в отмеченном зиянииналожении «июлялета» «Июльской грозы» на «июльосень»
«Прощанья». В «Сестре моей – жизни» обращенность одновременно к двум време
нам и к двум женщинам позволяет не только написать новый текст поверх старого,
но лучше мотивировать и наполнить иным смыслом уже угаданный в предшествую
щей книге образный ход.
Еще раз обратившись к «Поверх барьеров», мы теперь видим, что «Прощанье»
принадлежит к кульминационной части книги, занимая в ней место, соответствую
щее циклу «Попытка душу разлучить» в «Сестре моей – жизни». Одновременно
оно – переход к финалу и в этом статусе тоже имеет соответствие в следующей кни
ге. Идущие за «Прощаньем» последние четыре стихотворения «Поверх барьеров» не
посредственно с сюжетом книги не связаны и представляют собой уральские зари
127
совки («На пароходе», «Урал впервые») или воспоминания о другом грозовом «лете»
(«Муза девятьсот девятого») и другом «июле» и другой любви («Марбург»). По своей
структуре и месту в книге такое «послесловье» близко перекликается с циклом зари
совок и ретроспекций «Путевые заметки» («Возвращение», «У себя дома», «Елене»,
«Бездонный день», «Прощальная гроза», «В тысячу первую»), которым кончалась
«Сестра моя – жизнь» в автографе 1919 года, самом раннем из известных нам.
Не менее чем переклички во временнoй композиции, важны противоположность
и дополнительность самой «стихии чувств» и героев двух книг.
7.5
Известно, что любовные стихи «Поверх барьеров» обращены к Надежде Синяко
вой, кроме «Марбурга» (адресованного Иде Высоцкой – еще одно наложение?). Су
ществует интересное свидетельство биографа. Придя к Пастернаку в Лебяжий пере
улок зимой 1914 года, К. Локс обратил внимание на Евангелие, которое лежало на
столе: «Заметив, что я бросил на него вопросительный взгляд, Борис вместо ответа
начал мне рассказывать о сестрах Синяковых. То, что он рассказывал, и было отве
том. Ему нравилась их дикая биография.
В посаде, куда ни одна нога
Не ступала, лишь ворожеи да вьюги
Ступала нога в бесноватой округе,
Где и то, как убитые, спят снега, –
Послушай, в посаде, куда ни одна
Нога не ступала, одни душегубы.
Твой вестник – осиновый лист, он безгубый,
Безгласен, как призрак, белей полотна!
Примерно этими строками можно передать его рассказ. Отсюда и начиналась та сти
хия чувств, которая и создает музыку “Поверх барьеров”» (150, с. 21–22).
Стихия этих чувств в интерпретации Локса – определенно связана с зимним, ха
отическим и демоническим началом, своеобразным оберегом от которого выступает
Евангелие (иначе столь акцентированное упоминание о нем трудно объяснить).
Роли демонического в творчестве Пастернака коснулся в свое время М.Ю. Лот
ман, хотя сделал это некорректно. В частности, он бездоказательно утверждал, что у
раннего Пастернака демонизм «является основой всей его образной системы, цент
ром его поэтического мира и стержневым принципом, пронизывающим и организу
15
ющим все его текстовые структуры» (156, с. 124)
. Здесь опрощена проблема,
действительно важная для понимания интересующей нас книги; ведь очевидно, не
случайно в канонической редакции «Сестры моей – жизни» стихотворение «Памяти
Демона» стало магистралом, вынесенным вне циклов и разделов, а в «Поверх барье
ров» демонична не только «зима», но и героиня и идущие от нее веяния.
Очевиднее всего демонизм зимней стихии – в «Сочельнике» и «Метели», о па
раллелях которых с «Бесами» Пушкина и «Снежной маской» Блока уже упомина
лось. Но и стихи, прямо посвященные любви, не прочитываются иначе, как на фоне
пушкинской женщиныкометы и блоковской героини периода «антитезы» – «Снеж
ной маски», «Фаины», «Незнакомки».
128
См. у Пушкина:
Порою ты, опередив
Мгновенной вспышкой месяцы,
Сродни пожарам рощ и нив,
Когда края безлесятся;
Дыши в грядущее, теребь
И жги его – залижется
Оно душой твоей, как степь
Пожара беглой жижицей.
И от тебя по самый гроб
С судьбы твоей преддверия,
Дни, словно стадо антилоп,
В испуге топчут прерии. (1915)
С своей пылающей душой,
С своими бурными страстями,
О жены Севера, меж вами
Она является порой
И мимо всех условий света
Стремится до утраты сил,
Как беззаконная комета
В кругу расчисленном светил.
(Портрет, 1828)
Ср. особенно:
Она является порой… – Порою ты, опередив
С своей пылающей душой… Мгновенной вспышкой месяцы…
…залижется
Оно душой твоей, как степь
Пожара беглой жижицей.
К пушкинскому «жены Севера» (и как у Пушкина контрастно, ибо героиня –
«южная») отсылает и другое любовное стихотворение с «космическими» образами –
«Как казначей последней из планет» (1915):
Несчастная, тебе скажу, жене
Еще не позабытых похождений,
Несчастная затем, что я вдвойне
Люблю тебя за то и это рвенье.
«Еще не позабытые похождения» – намек не только на эмпирическое прошлое,
но и на космическую родословную героини, сближаемой уже не только с пушкинс
кой, но и с блоковской женщинойкометой периода «антитезы» («Твое лицо блед
ней, чем было» и др.), что поддержано рядом реминисценций из «Снежной Маски»
и «Фаины». Вот несколько перекликающихся мотивов:
129
1. Космическое прошлое.
…жене Поверь, мы оба небо знали.
Еще не позабытых похождений… Звездой кровавой ты текла,
Я измерял твой путь в печали,
Когда ты падать начала.
(Твое лицо бледней, чем было)
2. «Запертая дверь»
Но, как яд, я глотаю по унции – Я не открою тебе дверей.
В былое ведущую дверь… Нет.
Никогда (Снежный вязь).
Впустите, я там уже, или сойду Кто взломал мои засовы?
Я от опозданья с ума… Ты кому открыла дверь…
Перед собой, за собой проверь Прочь лети, святая стая,
Замки у всех дверей… К старой двери
Умирающего рая!
(Прочь!)
Тихо вывела из комнат,
Затворила дверь…
Вьюга память похоронит,
Навсегда затворит дверь.
(Неизбежное)
3. «Дверь» – «зверь»
Маленький, маленький зверь Стерегите, злые звери…
Дитя больших зверей, Чтобы ангелам самим
Пред собой, за собой проверь Не поднять меня крылами…
Замки у всех дверей… (Прочь!)
4. «Опять»:
И в девственных дебрях красы И опять твой сладкий сумрак,
Бушует: «Опять, опять». влюбленность.
И опять: «Навеки опусти глаза
твои».
(Влюбленность)
И опять, опять снега
Замели следы…
И опять глядится смерть…
(И опять снега)
И опять метель, метель
Вьет, поет, кружит…
И вот опять, опять в возвратный
Пустилась пляс…
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]