Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 5. Представления об экономике, рациональном хозяйстве и хозяйствовании 341
и всей долговой нагрузке были разделены; главное, что погашение
накопленных долгов из текущих доходов не предполагалось. Суммарный объем долга соотносился не с годовыми доходами и расходами, а со всем имуществом, которое можно было продать и перевести
в деньги, в том числе и потому, что сама категория годового дохода не
была сформирована. Семья осознавала весь объем долга только тогда, когда происходил какой-то форс-мажор: смерть, свадьба, раздел
имения.
Россия – страна, где большая часть сельскохозяйственных угодий
расположена в зоне рискованного земледелия, поэтому ключевым
фактором становился запас денег и товаров, которые помогали пережить неурожайные годы, которые, как правило, шли друг за другом.
Неудивительно, что В. Татищев писал о необходимости откладывать
пятую часть годового дохода, который, заметим, был неопределен, на
«нечаянные приключения: например, в случае недорода хлеба в прокормлении крестьян, в падеже скота и пожара; притом зделать разоренному вспомоществование, увечному подаяние, больному на исцеление, попу и доктору за труда и на погребение бедного своего трупа,
дабы оставшим тягости не навести преселением своим в вечное жилице и не оставить от обидимых слез о себе, вопиющих на небо»1. Подобные обстоятельства делали кредитование еще более актуальным.
Таким образом, долг становится нервом экономической реальности дворянина XVIII в. (и замечу попутно, как только дворяне поняли, что есть долг и как его платить в своей частной жизни, значительно улучшилось состояние с внешним долгом России в целом).
Во-первых, можно наблюдать динамику в изменении отношения
к долгам, некоторые долги не предполагались к погашению.
Например, по бумагам Я.И. Булгакова видно, что платить не надо
тем, кто должен ему либо его родственникам, или если, он кому-то
помогал, то и они должны ему простить, т. е. Яков Иванович не собирался возвращать долги, основываясь на добрососедских отношениях
со своими кредиторами.
На протяжении почти всей второй половины XVIII в. не воспринимались как необходимые к возврату и банковские долги2.
Во-вторых, можно заметить разное отношение к выплате тела
кредита и процентов по нему. В 1775 г. В.Б. Голицын писал брату:
«...во первых зделать вернаи щот всему долгу, в разсуждении працен-
1
Татищев В.Н. Избр. произведения. С. 414.
2
Munro G.E. Finance and credit in the Eighteenth-Century Russian Economy //
Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, Neue Folge. Bd. 45. H. 4 (1997). Р. 553.
342
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
тов записок и выкупов во отсутствие мое но и в самых працентах можить быть снисхождение какое будит а не безбожное, ибо настаящаго
капиталнаго долгу не более на мне как 54 000 ру а дватцать тысеч
клал и кладу на праценты, и так мню всего на мне долгу не боле можить быть и з беззаконными процентами как семдисить четыре тысячи рублеи…»1.
Но уже к концу века дворяне начинают писать, что долги нужно
выплачивать, при этом они готовы платить долги, более того, в том
числе и долги своих отцов, с учетом всех накопленных процентов.
Например, сыновья и Я.И. Булгакова, и Р.И. Воронцова принимали
долги своих родителей полностью: «...желая оградить память отца от
всяких нареканий тем более что большая часть кредиторов были все
близкие его и друзья, решились лутче себе [разделить… о том созвав
их зделали мы расчет по коему обязались заплатить… за все время
продолжения тяжбы об имении…]»2. Братья Булгаковы были готовы
заплатить даже проценты, которые накопились за время судебных
тяжб после смерти Якова Ивановича, за 7 лет они составили более
50 тыс., и в результате общая сумма долга возросла до 450 тыс. руб.
В отличие от Якова Ивановича, предполагавшего, что житейские обстоятельства и личные отношения избавляют его от необходимости
выплачивать часть долгов, его дети рассматривали невыплату отцовских долгов как урон собственной репутации.
Ситуация в семье Булгаковых была не уникальна, она повторялась в большинстве дворянских семей XVIII в. К концу века пришло
осознание того, что долг – это заемные деньги, которые нужно выплатить в полном объеме, проценты – это плата за пользование деньгами. И вот уже в начале XIХ в. несколько займов, сделанных Россией
в XVIII в., сведены в один внешний государственный долг – именно
то, что старались делать дворяне со своими личными долгами. И более того, даже ассигнации стали рассматриваться как внутренний
долг страны, обязательный к уплате. Правительство пошло на введение подоходного налога, который российский дворяне стали платить
по той причине, что идея о необходимости уплаты долгов уже была
заложена в их голову, и было неважно какой долг платить – внешний или внутренний. Правда, остается открытым вопрос, куда пошли
деньги, взятые в долг? В рамках классической историографической
3
1
Памятники Московской деловой письменности XVIII века. М., 1981. С. 35.
2
НИОР РГБ. Ф. 41. Картон 156. Д. 35. Л. 28.
3
Там же.
Глава 5. Представления об экономике, рациональном хозяйстве и хозяйствовании 343
традиции принято считать, что они были потрачены на предметы
роскоши.
Есть большой соблазн связать представления о роскоши в среде
российских дворян с европейскими дебатами о роскоши. Возможно,
что для подобного действия есть рациональное обоснование. В Европе, в основном в Англии и Франции, начиная с XVIII в. дебаты
о роскоши стали общим местом. По мере знакомства с европейской
литературой и на опыте личных связей русские аристократы стали
размышлять и писать на эту тему, подчас пытаясь примирить противоположные точки зрения, но в быту действуя иначе, чем они писали
в собственных текстах. Европейский тренд развития представлений
о роскоши в XVIII в. можно описать так: «...понятие “роскошь” постепенно потеряло связь с представлениями о пороке и испорченными
нравами, зато стало тесно связанно с развитием производства, торговли и цивилизованным потреблением огромного числа товаров»1.
В Европе существовало две противоположных точки зрения, между
которыми располагался целый набор мнений. Влияние европейской
традиции противников роскоши в России было значительно сильнее,
в то время как в Европе представления о роскоши постепенно теряли
свой негативный подтекст.
Если проанализировать, кто в Европе являлся сторонником,
а кто противником роскоши, то видно, что к последним чаще принадлежали французские философы. Частично это связано с тем, что
в 1740-е – 1750-е гг. у французского провинциального дворянства
преобладащим стало чувство раздражения, которое вызывали как
верхушка дворянства, которая в Париже проводила время в роскоши и удовольствиях, так и выскочки из простонародья, пытающиеся с помощью «нечестно» нажитых капиталов пробиться в высший
свет. Поэтому в среде французского дворянства бытовало мнение:
«...пока честные дворяне пытаются своим трудом заработать на жизнь
по-старому, занимаясь сельским хозяйством, их соперникам удается
сколачивать состояния за счет колониальной торговли, производства
предметов роскоши и финансовых махинаций»2. Аргументы французских авторов мало подходили для применения их к российской
действительности, по мнению А. Мартина, но в обеих странах нарастало раздражение из-за снобизма и расточительности столичных
1
Luxury in the Eighteenth Century: Debates, Desires and Delectable Goods. Edited
by M. Berg and E. Eger. Palgrave Macmillan UK, 2003. С. 7.
2
Мартин А. Просвещенный Метрополис: созидание имперской Москвы, 1762–
1855. М., 2015. С. 172.
344
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
дворян, поэтому дискурс противников роскоши мы можно наблюдать
весь XVIII в.
Но выступления против роскоши подпитывались не только противостоянием столичной и провинциальной части дворянского сообщества, но и объективными экономическими обстоятельствами:
«Уже к середине XVIII века нужда дворян проявилась настолько
явно, что появились советы отказываться от излишней роскоши, придерживаться бережливости и жить по средствам»1. Но до середины
века упоминании о роскоши и ее вреде встречаются эпизодически,
например у В.Н. Татищева2, да и само слово еще не вошло в активный
социально-политический словарь.
Однако начиная с середины века, в ухудшающихся экономических
условиях, работы, где осуждается роскошь, появляются все чаще,
в них описываются разные виды роскоши. Е.Н. Марасинова писала
об этом так: «...“умеренная роскошь” была в глазах современников не
прихотью или расточительством, а уровнем, ниже которого не позволяет опускаться достоинство дворянина, честь, звания и имени»3.
Одним из первых о проблемах роскоши (правда, в его тексте это
слово не встречается) заговорил А.П. Сумароков; в своей статье
«О домостроительстве» (1759) он писал вполне определенно:
Помещик обогащающийся непомерными трудами своих подданных,
суетно возносится почтенным именем Домостроителя, и должен он назван быть доморазорителем. Такой изверг природы, невежа и во Естественной истории, и во всех науках: тварь безграмотная не почитающий
ни Божества ни человечества… заставляющий поститься крестьян своих
ради наполнения сундуков своих… стократно вреднее разбойника отечеству… но я с такими Домостроителями не схожуся, и пищи орошенные
слезами не вкушаю.
Но в конце своей работы он признавал, что не все так однозначно:
Должно жити мещанину пышняе поселянина, дворянину мещанина, Государю дворянина; но можно и крестьянину такую же есть кури-
1
Тихонов Ю.А. Дворянская усадьба и крестьянский двор в России XVII–
XVIII веков. С. 340.
2
Татищев В.Н. Краткие экономические до деревни следующие записки // Из-
бранные произведения. Л., 1979. С. 414.
3
Марасинова Е.Н. Психология элиты российского дворянства последней трети
XVIII века. (По материалам переписки). М., 1999. С. 85–86.
Глава 5. Представления об экономике, рациональном хозяйстве и хозяйствовании 345
цу, какую вельможа; ибо от вельможи больше разсудка требуется, а не
прожорливости1.
Одним из самых яростных противников роскоши в России был
князь Щербатов, в своей знаменитой работе «О повреждении нравов в России» он постулирует, что именно роскошь и «сластолюбие»
являются причиной повреждения добродетели. Но и он не избежал
ловушки понятия «роскошь», которое было многослойным. В 1774 г.
в своем представлении в Комиссию о коммерции он пишет:
...постараться пресечь излишную роскошь, не такую, которая способствует трудолюбию и обращению денег внутри Государства, но ту, которая в долг чужестранным Государство вводит2.
Опять говорится о некой «излишней роскоши, что, на мой взгляд,
является уточнением сути роскоши через прилагательные и фактически приводит к тому, что роскошь перестает быть аналитической
категорией, каждый может вкладывать в это понятие свой смысл.
Еще одним ярым борцом против роскоши выступал генерал
П.И. Панин, его взгляды мы находим в проекте подготовленного им
для Павла Петровича манифеста. «Вкоренившимся в Россию зловредностям» есть, по мнению Панина, две причины: «выступление
почти всеобщее прожитками беспредельными из всей меры благословенных каждому доходов» и «происшедшая из того алчность к беспредельным обогащениям на роскошныя жизни и ко извлечениям
себя из наживших роскошью пагубных долгов, первовстречающимися всякими способами по представляющимся соблазнам в расхищениях государственной казны, в мздоимствах с народа и со всех без
исключения, до кого только кому доходить ухищрениями удается».
Поэтому всем подданным следует «возвратиться прожитками своими в меру только годовых своих доходов»3.
Среди сторонников роскоши мы встречаем не так много людей,
в частности, космополита Н.М. Карамзина, который в своей работе
1803 г. «Путешествие вокруг Москвы» пишет:
1
О домостроительстве // Полное собрание сочинений в стихах и прозе, покойного
действительного статского советника, ордена Св. Анны кавалера и Лейпцигского ученого собрания члена, Александра Петровича Сумарокова. Ч. X. М., 1782. С. 180–181.
2
Цит. по: Бугров К.Д., Киселев М.А. Естественное право и добродетель. Интеграция европейского влияния в российскую политическую культуру XVIII века. Екатеринбург, 2016. С. 248.
3
Цит. по: Бугров К.Д., Киселев М.А. Естественное право и добродетель. С. 250.
346
ею целью общественные удовольствия.
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
Роскошь может быть некоторым образом почтенною, когда имеет сво-
Роскошь у него является маркером общественного и экономиче-
ского прогресса, повышения жизненных стандартов:
Мудрено ли, что многие крестьяне начинают жить господами, опрятно, со вкусом и даже роскошно? Иностранные путешественники могли
бы удивиться их избытку…
Таким образом, в XVIII в. шел процесс формирования нового
экономического знания. Антропологический подход позволяет увидеть, как дворяне начинают оперировать привычными в наше время
экономическими категориями: «годовой доход», «доходность», «процент по кредиту». Анализ их экономической деятельности должен
основываться на понимании того, какими концептами современного
нам понятийного аппарата они могли пользоваться в тот или иной
период. XVIII в. требует аккуратности при описании экономического
поведения дворян.
Глава 6
Наука – знание – образование
6.1. Образование
поры об образовании и «науках» занимают одно из центральных мест в истории общественной мысли России XVIII в.
С
лемой частью петровского мифа, составлявшего фундамент имперской идентичности и официальной пропаганды, а распространение
наук и училищ описывалось как ключевая черта новой, послепетровской эпохи, отличающая ее от старой, московской, и как ключевой
фактор, позволивший империи превратиться в одну из ведущих европейских держав. Именной указ о создании Московского университета в 1755 г. прямо описывал Россию до Петра как «погруженную
в невежество», а исполнение «предприятий» первого императора –
от «перемены нравов и обычаев» до «строения градов и крепостей,
учреждения армии, заведения флота, исправления необитаемых земель», и так далее – как достигнутое «чрез науки»
тия образованность играет все более важную роль в самоидентификации дворянской элиты, которая использует ссылки на нее в том числе
и для обоснования сословных привилегий. Одновременно образование описывается как основной способ «улучшения нравов», которое
в царствование Екатерины II становится едва ли главной целью правителя и главным способом достижения «общего блага» и решения
социальных проблем. Подобная перспектива, в свою очередь, порождает и критику неправильного, поверхностного образования, которое
на самом деле не улучшает нравы, а только способствует их упадку.
тровского периода формулируются те или иные представления об
образовании и науках, являются проекты, как реализованные, так
и нереализованные, обращенные к монарху или к его приближенным.
Некоторые из таких проектов могли представлять собой трактаты,
содержащие развернутый план действий (например, проект указа
Просвещение России и создание новых школ были неотъем-
1
. К середине столе-
Основным жанром, в котором в России петровского и послепе-
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 14. № 10346. С. 284–285.
348
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
или регламента); другие принимали гораздо более скромную форму
писем и обращений, где собственно предлагаемым мерам уделялось
лишь несколько предложений или пара абзацев. Авторами таких проектов могли становиться и сановники, и эксперты (например, члены
Академии наук), и учителя или чиновники среднего уровня. Как правило, создание таких проектов было напрямую связано с карьерными
амбициями самих прожектеров. К середине столетия, однако, все более значимую роль начинают играть появляющиеся в России журналы. Разумеется, важнейшей площадкой для обсуждения связанных
с образованием вопросов становится Уложенная комиссия. Одновременно и сама Екатерина II также прикладывает значительные усилия
для популяризации своей образовательной программы.
Можно выделить несколько ключевых понятий, или комплек-
сов понятий, которые задают в XVIII в. направление размышлений
и споров об образовании и образованности. Важнейшее из них, пожалуй, это формирование представления об образовании как о способе
манипулирования подданными, по сути, как об инструменте управления ими. Такое восприятие образования было не очень характерно
для Петра I, который скорее мыслил учение как усвоение конкретных навыков, необходимых для той или иной деятельности. О.Е. Кошелева совершенно справедливо указывает, что именно Екатерина II
была первым российским правителем, который «задумывался о возможности манипулирования своими подданными с помощью школ».
Как замечает Катриона Келли, именно Екатерина – в отличие от
Петра I – мыслила в категориях «воспитания», т. е. интериоризации
российской элитой установок на самоограничение и самоконтроль
как способа формирования «добрых» и верных подданных1. Наиболее ярко идея использования школы для создания «нового рода
людей» проявилась в сочинениях И.И. Бецкого. В целом, во второй
половине столетия обучение как задача поглощается более широкой
задачей «воспитания», которое включает в себя, помимо усвоения
знаний, еще и «воспитание чувств», а также физическое воспитание,
или «воспитание тела».
Вместе с тем, новаторская образовательная программа Екатери-
ны II оказывается, конечно, в значительной степени подготовленной
предшествующим развитием общественной мысли: в той или иной
форме мы начинаем находить соответствующие представления в раз-
1
Kelly С. Refining Russia: advice literature, polite culture, and gender from Catherine
to Yeltsin. Oxford, Oxford Univ. Press, 2007. Р. 11–12; Kosheleva O.E. Education as
a Problem in Seventeenth-Century Russia // The State in Early Modern Russia: New
Directions / еd. P. Bushkovitch. Bloomington, In: Slavica Publishers, 2019. P. 191–217.
Глава 6. Наука – знание – образование 349
личных проектах уже в царствование Анны Иоанновны или даже ранее. В частности, тесно связаны с представлением об образовании как
инструменте «воспитания» идеи о необходимости постоянного «надзирания»; регламентации и манипулирования пространством и временем ученика в рамках школьного помещения; изоляции ученика от
окружающей социокультурной среды как способа повлиять на него
и предотвратить дурные влияния извне. Необходимость обеспечить
«надзирание» влечет за собой нарастающую институционализацию
школы, которая превращается к середине столетия в бюрократическую структуру с четко определенной иерархией, функциональным
разграничением ролей, формализованными алгоритмами преподавания и оценивания.
Именно в XVIII в. складывается и представление об образовании
как об общегосударственной бюрократической системе, образующей
самостоятельную отрасль государственного управления. Если для
текстов начала и первой половины столетия характерны размышления об устройстве конкретной школы для решения конкретной прикладной задачи, то уже к середине века школа рассматривается как
часть целой сети, а вернее, иерархии школ, которая должна охватывать всю империю и в идеале даже все (или почти все) сословия. Соответственно, важнейшей темой для обсуждения становятся и вопросы о желаемой степени охвата разных сословий этой системой и о том
образовании, которое было необходимо и «пристойно» для каждого
из них с учетом места в социуме, занимаемого данным сословием.
* * *
Появление в России новых, светских, «современных» школ, вообще начало новой эпохи в истории образования в России традиционно
связываются с именем Петра I, а «просвещение» России рассматривается как ключевой компонент петровских реформ. Надо сказать,
что сама идея благотворности учения не была такой уж радикально
новаторской для московской интеллектуальной среды накануне петровского царствования. К концу XVII столетия иерархи русской
православной церкви демонстрируют все большую озабоченность
«невежеством» паствы и пастырей и артикулируют необходимость
«просвещать» подданных царя; в частности, именно с недостатком
просвещения и ученых священников некоторые деятели той поры
начинают связывать и появление раскола1. Стандартными являют-
1
Попытку реконструировать представления о «просвещении» в России XVII в.
см. в: Potter C.J. The Russian Church and the Politics of Reform in the Second Half of the
Seventeenth Century. Ph.D. diss. Yale University, 1993. Р. 159–161, 346–398.
350
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ся подобные представления и для таких людей, как Иван Посошков
или Алексей Курбатов: хотя оба создавали cвои сочинения уже ближе к концу петровского царствовании, в культурном отношении они
принадлежали, несомненно, к позднемосковской традиции. Посошков прямо указывает на необразованность клира как на главную угрозу для православной веры: «аще будут люди неученые и в писании
неискусные и веры христианския всесовершенного основания неведующие... то благочестивая наша христианская вера вся исказится».
«А ныне истинно таковых презвитров много, что не то, чтобы кого
от неверия в веру привести, но и того не знают, что то есть речение
вера», сокрушается он и призывает «во всех епархиях построить бы
школы пространныя». При этом необходимое учение в его описании выходит за пределы изучения «веры христианския»: Посошков
предлагает «постаратися о грамматике, чтоб принудить выправить
ее добрым расположением с самым добрым истолкованием… чтоб
и без учителя можно познать всякия падежи и склонения»1. Сходным образом и «прибыльщик» Алексей Курбатов утверждает, что
«немалую всероссийская церковь приемлет скудость и от иностранных, в неискусстве учения священников, зазор и посмеятельное поношение». Курбатов называет «науки» «богоугодными» и призывает
к их «расширению» и «всенародному оных обучению»; последний
пункт предполагает также обучение выходцев из соответствующих
сословий «ради размножения флота и морского и артиллерийских
служителей» и в данном случае купеческих детей «ради искусства
в коммерции»2.
Аналогичную риторику находим мы и в записи беседы, якобы состоявшейся у молодого Петра I с патриархом Адрианом. Согласно
этому документу, посетив умирающего первосвященника, царь выразил озабоченность низкой грамотностью многих служителей церкви и их невежеством в вопросах церковного ритуала. Для обучения
их, полагал Петр, «надобно человека и не единого, кому сие творити;
и определити место, где быти тому». Царь также беспокоился, что
православные священники недостаточно подготовлены для ведения
миссионерской работы среди племен «иже не знают творца Господа». Правда, в Москве уже имелась «школа» (имеется в виду создан-
1
Посошков И.Т. Книга о скудости и богатстве / под ред. Б.Б. Кафенгауза. М.: Гос.
социально-экономическое изд-во, 1937. С. 107, 109.
2
Курбатов А.А. Пункты о кабинет-коллегиуме // Павлов-Сильванский Н. Проекты реформ в записках современников Петра Великого: Опыт изучения русских проектов и неизданные их тексты. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1897 (переизд.: М.: ГПИБ,
2000. С. 239, 240).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]