Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 231
«долженство» вменялось правящим Богом. Главная задача монархов
должна была состоять в заботе о «благочестии», «честной жизни»,
«добре общем» и «пользе» народа через соответствующие наставления и создание условий для того, чтобы он мог жить в «безпечалии».
Последнее включало ряд внешних и внутриполитических повесток,
среди которых в качестве основных указывалось поддержание правосудия в государстве и защита от внешней угрозы. В конкретной плоскости речь шла о максимальном регулировании всех сторон жизни
подданных, начиная от гражданских и церковных обрядов и заканчивая «употреблением платья, домов и строения»1. Со своей стороны подвластные так же были обязаны всеми силами «споспешествовать» успехам и процветанию государства, таким образом реализуя
личностный потенциал и подтверждая свою морально-нравственную
состоятельность как «честных людей»2.
Следствием указанного процесса наряду с законодательной фиксацией юридической безответственности монарха явилось значительное увеличение в сравнении с предыдущим периодом числа государственных преступлений. Позиционирование повиновения закону
в качестве главного долга подданных автоматически приравнивало
любое неисполнение нормативно-правового акта к неблагонадежной
активности и покушению на монарха, в исключительной компетенции которого находилась законодательная власть. С точки зрения
государя, во всех преступлениях, как отмечал А.Н. Филиппов, проявлялось «одинаковое напряжение злой воли, сопротивляющейся
исполнению его повелений»3, поэтому любое, даже самое незначительное и морально нейтральное действие могло трактоваться как
преступление в оскорблении величества, как политическое преступление, могущее привести к сбою в функционировании всей государственной системы.
В законодательстве первой четверти XVIII в. это проявилось в более четком и детальном оформлении корпуса политических преступлений, которые впервые были выделены из числа других уголовно
наказуемых деяний и стали объектом специального регулирования
в Соборном уложении 1649 г. Следуя традиции, сложившейся в предшествующий период, петровское законодательство также отделяет
государственные преступления от гражданских. Параллельно с этим
1
Там же. С. 624–626, 628.
2
Там же. Т. VI. № 3534, 3708.
3
Филиппов А.Н. О наказаниях по законодательству Петра Великого в связи с ре-
формою. М., 1881. С. 156.
232
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
значительно увеличивается количество их составов и расширяется
сфера антигосударственной деятельности. Характеризуя круг политических преступлений второй половины XVII – начала XVIII в.,
Н.Б. Голикова указывала на то, что Соборное уложение, введя формулу «государево слово и дело» в качестве эквивалента политической
делинквентности, не зафикстровало «точных границ ее применения»1. В результате сложилась ситуация, при которой наряду с привычным толкованием данного вида преступных деяний существовало обычное, в соответствии с которым «государственным делом»
считалось все то, что в представлении подданных должно было и могло интересовать царя. Итогом указанной неопределенности явилась
пестрая масса изветов, подпадавших под понятие государственных
преступлений и, следовательно, относившихся к исключительной
компетенции монарха. С 1710-х гг. начинают предприниматься попытки из значительно увеличившейся массы государственных преступлений вычленить те, которые должны были относиться исключительно к ведению государя. Именной объявленный из Сената
указ от 23 декабря 1713 г. предписывал относить к государственным
преступлениям, «государеву слову или делу» только покушения на
здоровье государя и его честь, а также бунт и измену2. Корпус дел
по преступлениям, которыми занимался самодержец, был значительно сужен и уточнен именным указом от 25 января 1715 г. Под
непосредственную юрисдикцию монарха подпадали противоправные
действия по трем пунктам: «1. О каком злом умысле против персоны
Его величества или измене. 2. О возмущении или бунте. 3. О похищении казны»3. Постепенно из корпуса государственных преступлений были изъяты дела «по третьему пункту». Они перешли в ведение фискалов, второй пункт указа о должности которых относил
к их юрисдикции «всякие взятки и кражу казны»4. Расследованием
финансовых хищений и махинаций также занимались специальные
«маэорские» канцелярии. Так, указ от 15 марта 1715 г. передавал дела
по казенным подрядам в введение следственной комиссии капитана
Преображенского полка Герасима Кошелева5. Окончательно классификация государственных преступлений была оформлена пунктом 5
петровского указа «О форме суда» и именным указом Анны Иванов-
1
Голикова Н.Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957. С. 21.
2
ПСЗРИ. Собрание I. Т. V. № 2756. С. 76.
3
Там же. № 2877. С. 138. Подтвержден именным указом от 19 января 1718 г. (Там
же. № 3143. С. 531–532).
4
Там же. № 2786. С. 89.
5
Там же. № 2894. С. 149–150.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 233
ны от 10 апреля 1730 г. К ним были отнесены умысел и покушения на
здоровье и честь государя и царской фамилии, а также «противные»,
«вредительные» слова в их адрес, измена и бунт1.
Важным новшеством законодательства первой половины XVIII в.
стала криминализация слова. Превалирование объективной стороны
при оценке тяжести государственных преступлений вело к нивелированию разницы между тем, как совершены деяния – действием
или словом. Считалось, что в обоих случаях наносимый вред и последующая социальная опасность равнозначны и требуют равного
наказания. Практике XVII в. был хорошо известен такой вид правонарушений, как «непригожие» или «непристойные» слова, однако
в Соборном уложении 1649 г. отсутствовали статьи, карающие словесное оскорбление государя и членов его семьи. Уголовному преследованию подвергалось только произнесение «непригожих слов» (не
в отношении представителей царского рода) на государевом дворе
(гл. II, ст. 1) и в суде (гл. X, ст. 105, 106). Воинский артикул 1715 г.
прямо запрещал под угрозой смертной казни через отсечение головы
не только произнесение слов против особ царствующего дома и осуждение их деятельности, но даже простое «рассуждение» об этом. Характерно толкование к вводившему данную норму артикулу 20: «его
величество есть самовластный монарх, который никому на свете
о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли… по своей воле и благомнению управлять»2. В результате, как отмечает Е.В. Анисимов, «право петровской эпохи считало преступлением все слова подданных, которыми они ставят под
сомнение любые намерения и действия верховной власти (выделено
в оригинале. – Г. Б.)»3. Как и в предшествующий период, петровское
законодательство безоговорочно карало голый умысел и недонесение
о нем наравне с совершенным преступлением. Как указывало толкование к артикулу 19, ответственность в полной мере следовала и за
те действия, которые не были реализованы, а только задуманы или
запланированы. Смертная казнь через четвертование ждала как совершившего вооруженное выступление против власти, так и тех, кто
имел к этому «токмо… волю и хотение»4. В соответствии с артикулом
127 намерение совершить измену или подобное ей деяние каралось
«таковым же высоким наказанием… яко бы за произведенное самое
1
Там же. Т. VII. № 4344. С. 148; Т. VIII. № 5528. С. 261–264.
2
Артикул Воинский. С. 331; ПСЗРИ. Собрание I. Т. VI. № 3718.
3
Анисимов Е.В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке.
М., 1999. С. 55–56.
4
Артикул Воинский. С. 331.
234
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
действо». Для изменника это означало конфискацию имущества
и высшую меру наказания через четвертование (артикул 124)1.
В законодательстве первой половины XVIII в. закрепляется современное значение слова вина для описания психического состояния и характера действий лица, совершившего общественно опасный
акт. В это же время оно продолжает нести свойственные Соборному
уложению 1649 г. коннотации и используется в качестве синонима
слова преступления. В Воинском артикуле 1715 г. слово «вина» и его
производные («винность», «винный», «виноватый» «невинно», «невинность») фигурируют не менее 38 раз2 в большинстве случаев для
констатации степени виновности преступника. Артикулы 158 и 159
этого нормативно-правового акта фиксировали формы вины и дифференцировали санкции за убийство в зависимости от ее наличия
и объема. Они закрепляли наказания за неумышленное и неосторожное лишение жизни и предписывали карать виновного в совершении
убийства, «хотя ненарочно и неволею», в зависимости от состояния
дела и «вины»: «Наказание исполнитца над виновным по делу и состоянию онаго, и какую вину в том имеет, или тюрмою, денежным
наказанием, шпицрутеном или сему подобным». Отсутствие «вины»
полностью освобождало подозреваемого от всякой ответственности3.
Наряду с этим в Воинском артикуле впервые была предпринята попытка обозначить условия, наличие которых давало основания не
вменять совершенное деяние в вину. В соответствии с артикулом 195
при хищении имущества наказание могло либо смягчаться, либо вообще исключаться, «весьма оставляться», во-первых, если субъектом
преступления выступал умалишенный или ребенок, «младенец» (его
возраст не специфицировался); во-вторых, при наличии «крайней
голодной нужды» либо незначительности суммы или цены похищенного. Сюда же относились ситуации необходимой обороны и крайней
необходимости4.
Одной их важнейших новаций политико- и уголовно-правовой
сферы в России XVIII в. стало появление современного юридикоправового языка. В первой четверти XVIII в. в обиход входит слово
криминальный и его производные. С 1760-х гг. широкое распространение получают слово уголовный и конструкция уголовное преступле-
ние. «Словарь русского языка XVIII в.» относит первое употребление
1
Артикул Воинский. С. 350, 351.
2
Артикулы 6, 14, 21, 43, 79, 87, 97, 117, 119, 124, 129, 137, 141, 142, 151, 158, 159, 169,
170, 174, 179, 198, 204, 207, 209.
3
Артикул Воинский. С. 357.
4
Там же. С. 356–357, 363.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 235
слова криминальный к 1723 г.; с 1705 г. фиксируется форма кремени-,
с 1721 г. – крем-
1
. Слово уголовный входит в языковой узус несколь-
ко позже. Впервые оно фиксируется в 1731 г. в «Немецко-латинском
2
и русском лексиконе» Э. Вейсмана
. Первым законодательным актом, в котором использовалось слово уголовный, стало «Начертание
о приведении к окончанию Комиссии проекта нового Уложения».
Оно было составлено Екатериной II для Уложенной комиссии 1767–
1774 гг. и официально обнародовано 8 апреля 1768 г. Словосочетание
уголовное преступление впервые фигурирует в «Учреждениях для
управления губерний» 1775 г. наряду со словосочетаниями «уголовное дело», «уголовный суд», «палата уголовного суда».
Выступая как синонимы, понятия криминальный и уголовный,
во-первых, использовались для обозначения деяний, влекших за собой высшую меру наказания, а во-вторых, как один из родовых концептов для определения преступных актов. Петр I в глоссах к « Генеральному регламенту» 1720 г. дает следующий эквивалент слову
криминальный – «вина, подлежащая смерти»3. В таком употреблении
слово «уголовный» и его производные (уголовщина) были зафиксированы в «Словаре Академии Российской»: «уголовный говорится
в отношении к преступлениям, заслуживающим смертной казни»;
«уголовщина – злодеяния, за которыя смертная казнь положена»4.
В этом издании синонимичными полагались слова «уголовный»
и «безголовный», причем отдельно подчеркивалось, что первое
пришло на смену второму, устаревшему: «безголовный старин., см.
уголовный»5.
Появление концепта уголовное преступление в области уголовного права свидетельствовало о качественной трансформации правового языка в целом. Универсальный язык уголовно-процессуального
законодательства призван был унифицировать все возможные разночтения в определении и толковании преступных деяний и следующих за них санкций и гарантировать единство словоупотребления
и правоприменения в системе судопроизводства. Изменения в языке
права выступали индикаторами социальных сдвигов и параллельно
являлись маркерами процесса разграничения различных областей
1
Словарь русского языка XVIII. Вып. 11. Крепость – Льняной. СПб., 2000. С. 17.
2
Вейсман Э. Немецко-латинский и русский лексикон купно с первыми началами
русского языка к общей пользе. СПб., 1731. С. 367.
3
ПСЗРИ. Собрание I. Т. VI. № 3534.
4
Словарь Академии Российской, производным порядком расположенный. СПб.,
1790. Ч. II. Стб. 183–184.
5
Там же. Стб. 182.
236
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
права. Более четко определяя ряд общих понятий уголовного права,
законодательство второй половины XVIII в. явно обозначило личность и собственность граждан в качестве объектов защиты государства. Гарантирование «спокойной жизни» и «безопасности» подданных было провозглашено одной из приоритетных целей внутренней
политики Екатерины II с момента ее вступления на престол и последовательно воплощено сначала в политико-правовых проектах императрицы, а затем в законодательстве 1770-х – 1780-х гг. Адаптируя
основные положения политической и правовой мысли Просвещения,
а также обращаясь к классическому тексту для английского права в тексте «Комментариев на английские законы» У. Блэкстоуна,
Екатерина II предложила модерную трактовку преступного деяния,
в котором на первое место ставилась его секулярная составляющая.
В этот период происходит разграничение сферы гражданских и полицейских правонарушений с точки зрения, во-первых, оценки степени их тяжести, а во-вторых – объекта посягательства. В это время
происходит разграничение сферы уголовно наказуемых актов и полицейских проступков. Наиболее последовательно она была проведена в Уставе благочиния 1782 г., в рамках которого термин «преступление» прилагался только к тем действиям, которые расценивались
как тяжкие деяния (убийство, телесные повреждения разной степени
тяжести, разбой, воровство и т. д.) и находились в сфере юрисдикции суда, но не полиции. При этом «преступление» расценивалось
исключительно как секулярное действие: в Уставе за рамки уголовно
преследуемых правонарушений были вынесены все действия, квалифицировавшиеся как религиозные преступления действовавшими на
тот момент источниками права.
Впервые в истории русского права Устав благочиния, уголовноправовая часть которого, как отмечает О.А. Омельченко, являлась
«своего рода уложением о преступлениях и наказаниях», предлагал
новую композицию и группировку законодательного материала1.
Специфика расположения инкриминируемых составов и следующих
за них санкций заключалась в том, что Екатерина II, которой принадлежит авторство Устава, отошла от российской правовой традиции
и разнесла их по отдельным разделам – «М. Запрещении» (ст. 191–
232) и «Н. Взыскании» (ст. 233–274). Таким образом, ею была реализована наиболее эффективная с точки зрения уголовно-правовой
мысли Просвещения структура построения уголовного кодекса, си-
1
Омельченко О.А. «Законная монархия»: Просвещенный абсолютизм в России.
М., 1993. С. 305.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 237
стематизирующего все деликты и полагающиеся за них санкции по
степени общественного вреда.
Данная идея была артикулирована в текстах, которые оказали
значительное влияние на спектр уголовно-правовых воззрений Екатерины II. Речь идет о трактате Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях», который, как известно, использовала императрица, составляя «Наказ Комиссии о сочинении нового Уложения», и труде
английского правоведа У. Блэкстоуна «Комментарии на английские
законы». Он входил в круг постоянного чтения государыни с середины 1770-х гг. С точки зрения Ч. Беккариа, наиболее эффективным
должен был быть кодекс, построенный по принципу «геометрии» или
«политической арифметики». Последний предполагал классификацию всех преступлений по степени их общественной опасности и параллельную ей последовательность полагающихся за них наказаний,
в рамках которой санкция в обязательном порядке должна была быть
соразмерна тяжести содеянного1. Та же мысль со ссылкой на итальянского юриста была повторена У. Блэкстоуном в «Комментариях на
английские законы»: он подчеркивал, что «в каждом государстве градации преступления должна соответствовать градация наказаний».
При этом Блэкстоун критически оценивал возможность создания
и закрепления в законе точной классификации всех преступных деяний, отмечая, что «это далекая от реальности мечта». Однако в том,
что касалось системы санкций, английский юрист был сторонником
разработки единой «лестницы наказаний», которая применялась бы
ко всем степеням вины2. Следование указанной системе виделось эффективной превентивной мерой и единственно возможным способом
поддержания стабильности и порядка в государстве через определение понятных и ясных границ дозволенного и запрещенного.
Устав благочиния 1782 г. в полной мере воплотил указанные положения. Все статьи раздела «М. Запрещении» начинались практически одинаково: «подтверждается запрещение всем и каждому»,
«подтверждается и возобновляется запрещение всем и каждому»,
«запрещается всем и каждому». В разделе «Н. Взыскании» для каждого «запрещения» параллельно вводилось наказание, которое состояло либо в точном назначении санкции, в том случае если полицейские органы были правомочны вынести приговор, либо в указании
отослать подозреваемого к суду, которому предстояло установить
1
Беккариа Ч. О преступлениях и наказаниях. М., 1995. С. 85.
2
Blackstone W. Commentaries on the laws of England by sir W. Blackstone. V. 4.
London, 1809. Р. 18, 370.
238
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
факт виновности. Так, к примеру, первая статья части «М» запрещала
«объявление или обнародование во всенародное известие» без соответствующего разрешения со стороны Управы благочиния (ст. 191).
Наказание за действия подобного рода содержалось в первой статье
части «Н»: «да отдастся под стражу и отошлется в суд и да накажется
по мере вины или преступления, им учиненного, как в законе написано» (ст. 233).
Укреплению законности способствовали создание в соответствии
с «Учреждениями для управления губерний» 1775 г. трехступенчатой
системы расследования уголовных дел и внедрение в российскую судебную систему принципов Habeas corpus act. Данные новации свиде-
тельствовали о признании лица как самостоятельной общественной
единицы. Защита личности со стороны государства была провозглашена первостепенной задачей создаваемых совестных судов, устройству и функциям которых была посвящена глава XXVI «Учреждений
для управления губерний» «О совестном суде и его должности». Уже
первая статья названной главы объясняла необходимость введения
в российскую судебную практику подобного института требованием
охранения «личной безопасности каждого верноподданного», которая провозглашалась «весьма драгоценной» «человеколюбивому»
сердцу монарха (ст. 395). Совестный суд должен был действовать как
орган, выступающий «преградою» частной или личной безопасности,
и в процессе судопроизводства руководствоваться общими морально-этическими принципами. Среди них главными обозначались «человеколюбие» и «почтения к особе ближнего», судьба которого «яко
человека» не должна была быть отягощена выносимым приговором.
В сферу компетенции совестных судов были переданы дела, совершенные неумышленно («по несчастливому какому ни на есть приключению»), безумными, малолетними. Помимо этого, их юрисдикции подлежали дела о колдовстве и чародействе и те, в которых закон
предусматривал наказание, не соответствующее реальной тяжести
содеянного (ст. 399). В соответствии со статьей 401 Учреждений совестный суд также наделялся правом контроля над законностью заключения под стражу во время предварительного следствия. В случае
ареста и содержания под стражей более трех дней без предъявления
обвинения («ему не объявлено, за что содержится в тюрьме») и допроса задержанный имел право подать прошение в совестный суд. По
его получении (особо подчеркивалось – «не выходя из присутствия»)
суд должен был направить в тюрьму требование о немедленной присылке арестованного с указание точных причин задержания. Приказ совестного суда подлежал к обязательному выполнению в течение суток под угрозой значительного денежного штрафа – 300 руб.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 239
с председателя судебного места и по 100 руб. с заседателей. В случае
подтверждения жалобы задержанного следовало освободить и отпустить на поруки. Данное положение распространялось на все категории дел, кроме измены, убийства, воровства или разбоя1.
Беря под защиту личность индивидуума через введение соответствующих санкций за покушение на нее, законодательство второй половины XVIII в. включает собственность граждан в число правоохраняемых интересов. Именной объявленный из Сената указ от 3 апреля
1781 г. закреплял смысловую связь между имущественными деликтами и словом воровство и через очерчивание круга посягательств
содержал попытку законодательно зафиксировать понятие движимого имущества. Составленный Екатериной II под влиянием труда
английского правоведа У. Блэкстоуна «Комментарии на английские
законы», этот нормативно-правовой акт разделял воровство на три
группы в зависимости от состава преступления: воровство-грабеж,
воровство-кража и воровство-мошенничество. Как грабеж указ квалифицировал похищение имущества посредством применения угрозы силы или страха. В целом это соответствовало российской традиции, трактовавшей действия подобного рода как насильственное
отнятие чужого имущества2. Отличие состояло в том, что предыдущее законодательство при определении грабежа на первый план выносило фактор реального использования силы и чаще всего сопрягало грабеж и разбой, трактуя его как хищение при разбое. Об этом,
в частности, свидетельствует проект уголовного уложения, разработанный уложенной комиссией 1754–1766 гг. Глава 32 законопроекта носила название «О грабительстве и разбое», однако о грабеже
в чистом виде упоминалось только в ее статье 22, толкующей пункт
15 главы XXI Соборного уложения. Она упоминает грабеж в числе
других действий, совершаемых проигравшимися игроками («проигрався воруют, ходя по улицам, людей режут, и грабят и шапки срывают»). Проект уточнял, что это относится только к тем, кто учиняет
подобные преступления, «нападая на людей» с тем, чтобы бить, «насильно шапки срывать и платье снимать»3. Артикул 185 Воинского
артикула квалифицировал как грабеж одно из следствий нападения
«вооруженною рукою» наряду с побоями, убийством и нанесением
телесных повреждений4. В новой законодательной трактовке был
1
Законодательство Екатерины II: в 2 т. М., 2000. Т. 1. С. 455–457.
2
Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 4. М., 1977. С. 112; Словарь русского
языка XVIII в. Вып. 5. М., 1989. С. 205.
3
Проекты Уголовного Уложения. 1754–1766 гг. С. 119.
4
Артикул Воинский. С. 361.
240
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
сделан акцент на обращении к силе для устрашения: максимум, что
мог сделать преступник, это «кого уронить». Указ 1781 г. также квалифицировал как грабеж хищение имущества посредством угрозы
словом и оружием и через использование темноты или всеобщего
страха от форс-мажорных обстоятельств (пожар, наводнение и т. д.).
В качестве объекта посягательства выступало «движимое имение»,
к которому были отнесены деньги, одежда, вещи и товары.
Следующая группа преступлений воровства носила название
кражи и рассматривалась с точки зрения тайного похищения имущества – «буде кто у кого потихоньку возьмет деньги или иное движимое имение». Принципиальным новшеством данной трактовки
для русского права было сопряжение кражи и тайного похищения,
что отсутствовало в предыдущей законодательной традиции. Она
относила к кражам любое похищение имущества вне зависимости
от того (кроме случаев применения силы), как оно было совершено1. Последним видом посягательств на имущество в указе 1718 г.
было воровство-мошенничество, в диспозиции которого отразился
двойственный взгляд на природу данного деяния. С одной стороны,
в соответствии с отечественной уголовно-правовой традицией как
мошеннические действия квалифицировалось тайное или обманное
отнятие имущества при большом скоплении народа. С другой стороны, под влиянием «Комментариев на английские законы» У. Блэкстоуна в указе была предложена совершенно новая для российского
права трактовка мошенничества. Как мошенничество предлагалось
квалифицировать злоупотребления в торговле (неуплата, продажа
поддельного, обвес и обмер), до этого вменявшиеся как разновидности лживого поступка, а также обманное, но без подлога присвоение
чужого движимого имущества2.
Криминализируя преступные посягательства на закон и увязывая их с сохранением личной безопасности подданных и их прав
собственности, власть, с одной стороны, утверждала новые значения,
свидетельствующие о переориентации государственной политики
в сторону защиты отдельного индивидуума, а с другой – формировала горизонт ожиданий общества нового времени. Со своей стороны
общественная мысль XVIII в. артикулировала набор запросов относительно законодательной конструкции преступления. Акцент был
сделан на том, что трактовка преступления как действия, запрещенно-
1
Словарь русского языка XI–XVII вв. Вып. 8. М., 1986. С. 5; Словарь русского
языка XVIII в. Вып. 10. М., 1998. С. 219.
2
Законодательство Екатерины II. Т. 2. М., 2000. С. 848–849.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]