Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 281
вестно, чем они были обусловлены – несовершенством тогдашних
нравов или «крепчайшим» характером власти. Ясно одно – люди согласились поставить свою жизнь в число условий создания социума,
поскольку высоко ее ценили и, в принципе руководствуясь в первую
очередь добродетелью, были склонны рассматривать покушения на
личность и собственность в качестве эксцесса1. Изначально человеческой природе было свойственно стремиться к благу и избегать всего
того, что влечет за собой зло. В практической плоскости это означало,
что каждый человек должен был строго следовать предписываемой
ему законами должности и всеми силами сдерживать свои «непорядочные хотения». Однако по мере развития человечества вектор ценностей сместился: вместо того, чтобы повиноваться «удовольствию»
подзаконного существования, люди стали почитать как «величайшие» блага «роскошь», «самовольность» и «неподвластность». Все
перечисленное стало источником противоправных действий и сделало возможным лишение жизни за особо тяжкие деяния2. Необходимость высшей меры наказания диктовала не только внутреняя, но
и внешнеполитическая ситуация в государстве. Вслед за Ч. Беккариа,
кн. М.М. Щербатов писал, что «единая из притчин составления обществ была, чтобы защититься от неприятелей». Это логически предполагало наличие «драки» и взаимного убийства, без легитимации
которого любое государственное образование было «смеху достойно» и обречено на быструю потерю суверенитета3.
Божественное откровение, которое, как констатировал кн.
М.М. Щербатов, «отрешила» современная князю философия, также
предусматривало возможность высшей меры наказания для ограниченного круга противоправных деяний. Ее следовало применять
к преступникам против божественных законов и веры, убийцам
и «предателям отечества», т. е. к тем, кто подрывал стабильность
общественного бытия. В силу природы людей, которые, по мнению
Щербатова, не могли «сложить с себя имя христиан», гражданское
законодательство должно было опираться на божественные установления и логически развивать их. В противном случае ему грозила
опасность разрушить собственные основания и покуситься на фундамент мироздания, т. е. на божественное милосердие. Последнее,
с одной стороны, строго карало провинившихся (в качестве примера
выступали иудейские законы и «Десятисловие», т. е. десять запове-
1
Там же. С. 518–519.
2
Там же. С. 521.
3
Там же. С. 519.
282
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
дей), однако с другой – являло милость к тем, кто совершил неумышленное убийство1.
В этом контексте смертная казнь закоренелого преступника представлялась как действие, являвшее больше «мудрости» и «полезности», чем любая разновидность тяжких наказаний. Всенародно
проводимая казнь, исполнение которой сопровождал целый ряд «обрядов» (зажженные свечи, наличие священника, увещевания и т. д.),
во-первых, оставляла обязательное «впечатление в сердцах зрителей». Этим достигалось превентивная цель, ради которой в принципе
устанавливались санкции, – «отвратить» от совершения подобных
деяний. Во-вторых, будучи налагаема на тело, высшая мера давала
возможность спасти душу преступника: под угрозой смерти он, скорее, мог принести покаяние и обратиться к Богу, чем занимаясь тяжелым рутинным трудом2.
Все это серьезно ставило под вопрос призыв Ч. Беккариа к отказу
от смертных приговоров. «Вечная и отвратительная работа», а также
скудные условия жизни каторжников были значительно менее человеколюбивы и «милосердны» в сравнении с моментальным отнятием жизни. Пожизненная каторга, медленно, но верно и мучительно
приводившая преступников к смерти, в сочетании с отрицательными
свойствами их натуры лишала приговоренных всякой надежды на
«утешение» и конечное спасение3. Помимо того, она оказывала разрушающее влияние на нравы и характер лиц, охранявших преступников, тем самым вредя всему социуму. Ярким примером являлась
история Рогервикского порта, со времен Петра I использовавшегося
как каторга. «Целые полки» привлекались для транспортировки преступников, воспринимая возлагавшуюся на них миссию и условия ее
выполнения как наказание, которое они должны были отбывать вместе с преступниками4.
Несостоятельным, по мнению Щербатова, виделся и мотив экономической целесообразности принудительных работ. Ни при каких
условиях лишение человека жизни не могло быть купировано материальными благами и прибылью, получаемыми от труда преступника. Подход к санкции как к возмещению «убытка» за «напрасно
пролиянную кровь» гражданина в корне противоречил моральнонравственным основаниям законодательства, т. е. Божественному
1
Щербатов М.М. Избр. труды. С. 520.
2
Там же. С. 523.
3
Там же. С. 523–524.
4
Там же. С. 525.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 283
милосердию1. Против концепции Ч. Беккариа выступал и геополитический фактор. Итальянский правовед, как отмечал Щербатов,
создавал свою теорию исходя из местных географических условий.
В Италии в силу ее густонаселенности и разделенности на мелкие
государства существовала возможность немедленно реагировать на
совершение тяжких преступлений. Последние сразу становились
известны: это позволяло быстро арестовать правонарушителя, судить его и привести в исполнение приговор, что гарантировало за
счет оперативности максимальный превентивный эффект. Ситуация
была качественно иной в больших по размерам странах, таких как
«Германия, Польша, Швеция и Россия». Значительная территория
и тот факт, что преступления совершались в основном в крупных
по размерам городах, во-первых, облегчали их сокрытие, во-вторых,
не затрудняли проведение следственно-розыскных мероприятий,
в-третьих, значительно уменьшали общественный резонанс санкции,
информация о которой курсировала только в пределах того места, где
приговор был приведен в исполнение. Таким образом, отказ от смертной казни оказывался губительным для обширных государственных
образований и подрывал их внутреннюю стабильность2.
Востребованность смертной казни как санкции подтверждал
и отказ от ее использования в России. По мнению кн. М.М. Щербатова, главное последствие, которое приписывали данной практике
(а именно, уменьшение числа разбоев), проистекало из иных причин.
Прежде всего на него влиял «мирный» характер царствования Елизаветы Петровны, облегчавший получение отставок для дворян и позволивший держать войска внутри страны. Однако и он не привел
к качественному улучшению криминогенной ситуации в государстве:
количество тяжких преступлений не пошло на убыль, о чем свидетельствовал ряд громких уголовных дел. Параллельно с этим практика замены смертной казни жестоким наказанием кнутом являлась
не более чем «обманом» и ставила под вопрос весь гуманистический
пафос этого начинания. Получая «от трехсот и более» ударов кнутом, преступники все равно умирали зачастую в более «жесточайшем
страдании», чем при смертной казни через отсечение головы3. В результате нарушался один из базовых принципов всей системы санкций – необходимость четкого соответствия между преступлением
и совершенным деянием. В ряде случаев мучения, которые при теле-
1
Там же. С. 524.
2
Там же. С. 525–526.
3
Там же. С. 527.
284
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
сном наказании испытывал приговоренный, были, во-первых, сильнее того физического воздействия, которое он оказывал на жертву
(если вообще оказывал), а во-вторых, продолжались неопределенно
долго и равнялись «десяти смертям». Судья же, принимая решение
о замене высшей меры кнутом, фактически подписывал смертный
приговор. Таким образом, он сам превращался в «неизвинительнейшего» убийцу, который «во зло» употреблял вверенную ему власть
и отвергал как гражданские законы, так и Бога, а сама государственная система, «гонясь за именем человеколюбия», в действительности
трансформировалась в «деспотическое правление». В итоге возникал
резонный вопрос: «То где сравнение казней с родом преступления?
То где милосердие к преступлению?»1.
Общий вывод, к которому приходил кн. М.М. Щербатов, состоял в оправданности и целесообразности высшей меры наказания как
действия, соответствующего «первобытным» условиям создания государства, божественным законам и правилам гражданского общежития. Обязательным, однако, являлось соблюдение ряда важнейших условий. Во-первых, смертная казнь должна была налагаться
только за наиболее тяжкие и общественно опасные деяния: 1) государственные преступления (бунт и измену); 2) убийство родителей, мужеубийство и женоубийство; 3) разбой, отягощенный убийством и/или тяжкими телесными повреждениями; 4) умышленное
убийство. Во-вторых, законодательство обязано было предписывать
только простые виды лишения жизни без какого-либо «мучения».
В-третьих, в процессе приведения приговора в исполнение преступнику должна была быть предоставлена возможность принести «покаяние Господу»2.
Концепция кн. М.М. Щербатова (особенно его рассуждения об
эффективности моратория на смертную казнь в России) оказала
сильное влияние на последующую историографию. И если в работах
по истории права начинание Елизаветы Петровны оценивалось как
безусловно положительное, то в исторической науке в определенной
степени клишированным стало мнение о том, что наказание кнутом,
пришедшее на смену высшей мере наказания, являлось имплицитным убийством из-за количества получаемых осужденным ударов.
Так, И. Де Мадариага полагала, что «в этой мере не было ничего гуманистического, как может показаться на первый взгляд», поскольку
1
Щербатов М.М. Избр. труды. С. 528–529, 532.
2
Там же. С. 530, 532.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 285
кнутом «можно было легко убить»1. Подобного воззрения придерживается и Е.В. Анисимов. По его мнению, «нещадное» наказание
кнутом вместо приговора к лишению жизни, с одной стороны, было
«предпочтительней намыленной петли, топора или кола», однако
с другой – являлось «лишь иной формой смертной казни прямо на
месте экзекуции или после нее»2.
Неэффективность жестоких наказаний и квалифицированных видов смертной казни как способов удержать от совершения противоправных деяний стала общим местом общественно-политических
рассуждений о качествах пенитенциарной системы в государстве.
Как образно выражался С. Зыбелин в «Слове похвальном…» в честь
25-летия вступления Екатерины II на престол, только введенная
в законы «кротость» и «милость, сохраняющая жизнь», а не «казни
и смерть», являлись действенными средствами «утушения зла». Пробуждая в людях заложенное в них от природы «отвращение от пороков и слабостей», они, во-первых, способствовали «исправлению»,
а во-вторых, имели превентивное воздействие и внушали «содрогание от преступлений». В более широком контексте действующие
в государстве санкции рассматривались как маркер его моральнонравственного и социально-политического состояния. Умеренность
и отказ от жестокости свидетельствовали о смягчении «свирепости
нравов» и устойчивости государственной системы в целом. Изощренные казни, напротив, подрывали общественную стабильность3.
В связи с этим характерно замечание, сделанное в 1777 г. Алексеем
Артемьевым, автором «Краткого начертания Римских и Российских
прав», по поводу казни Р.-Ф. Дамьена. В 1757 г. последний совершил неудачное покушение на Людовика XV и был жестоко казнен.
Описывая наказания, установленные российским законодательством
за преступления в оскорблении величества, Артемьев отмечает, что
способ казни Дамьена есть не просто бесчеловечность, а доказатель-
1
Madariaga I. de. Penal policy in the age of Catherine II // La Leopoldina. 1990. № 11.
Р. 502.
2
Анисимов Е.В. Дыба и кнут. Политический сыск и русское общество в XVIII веке.
С. 520.
3
Зыбелин С. Слово похвальное Ея Императорскому Величеству, всепресветлейшей державнейшей великой Государыне Императрице Екатерине Второй, Самодержице Всероссийской, Матери Отечества, при благополучном окончании дватцатипятилетнего царствования, говоренное в публичном собрании Императорского
Московского университета надворным советником, медицины доктором, химии и медицины практической профессором публ. Ордин. Императорской Российской Академии и Вольнаго Российскаго собрания Членом, Семеном Зыбелиным. Июня 30 дня
1787 года. М., 1787. С. 9–10.
286
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ство упадка нравов и «безумия» французов. Экстраординарные казни вместо того, чтобы быть источником «тишины» и спокойствия
в государстве, «ожесточают сердца» подданных и становятся причиной серьезных внутренних неурядиц, «великих смятений и бунтов»1.
Наряду с осмыслением легитимности высшей меры наказания
в российской общественно-политической мысли второй половины
XVIII в. отдельным предметом размышлений становится тюремное
заключение. Как и в случае с системой наказаний, обсуждение данного вопроса было инициировано публикацией «Наказа Комиссии
о сочинении проекта нового Уложения», в котором Екатерина II в качестве базового принципа устройства тюремной системы в государстве обозначила законодательное разграничение между арестом как
частью следственных действий и тюрьмой как конечной санкцией.
Затем эта идея была развита государыней в ряде проектов по обновлению права и процесса второй половины 1770-х – 1780-х гг.
В вопросе предварительного заключения («взятия под стражу»
или «имания под стражу» в терминологии Екатерины II) была предпринята попытка дать его четкое определение и зафиксировать характер противоправных поступков и набор условий, при которых
оно могло иметь место. Екатерина II следующим образом определяла
предварительное заключение: «хранить опасна человека для предоставления его пред судом» с целью подтверждения или опровержения факта наличия виновности2. Из этого логически следовало то,
что содержание должно было быть непродолжительным по времени
и «снисходительным», т. е. ограничивающим свободу настолько, насколько это необходимо для пресечения возможности побега. Предварительный арест мог иметь место только по особо важным делам
и при наличии веских доказательств. С точки зрения Екатерины II,
цель законодательства состояла в том, чтобы самым детальным образом прописать их и установить ответственность для судий, в процессе задержания предпринявших какие-либо «самовольные» и «самовластные» действия по отношению к чести, личности и имуществу
задерживаемого. В целом, по мысли государыни, следователям надлежало действовать «с осторожною кротостию без послабления, сберегая человеколюбиво жизнь и здравие подстражного»3.
1
Артемьев А. Краткое начертание Римских и Российских прав с показанием купно обоих равномерно, как и чиноположения оных историй, сочиненное подпорутчиком Алексеем Артемьевым. М., 1777. С. 106.
2
Екатерина II. Избранное. С. 463.
3
Там же. С. 133–134, 463, 477–478.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 287
Принципиальное отличие предварительного заключения от тюрьмы как наказания состояло в отсутствии какого-либо негативного
эффекта для подвергшегося временному лишению свободы человека:
он полностью сохранял свою право и дееспособность, а его репутация
считалась незапятнанной. Собственно, заключение в тюрьму («лицеимство» в терминологии Екатерины II) налагалось на гражданина исключительно по приговору суда и рассматривалось именно как
санкция за совершение противоправных деяний. Из этого логически
вытекала необходимость раздельного содержания и различных его
условий для подозреваемых, обвиняемых и отбывающих наказание1.
В политико-правовой мысли второй половины XVIII в. тюрьма
рассматривалась как особое пенитенциарное пространство, главная задача которого виделась в создании оптимальных условий для
реализации конечной цели наказания – исправления преступного
элемента. По этой причине с преступниками надлежало поступать
человеколюбиво, а условия содержания должны были быть такими,
чтобы не отягчать судьбы осужденного, но, наоборот, способствовать
его покаянию. Своего рода модель идеальной тюрьмы была создана
Екатериной II в проекте «О тюрьмах», работу над которым государыня начала во второй половине 1770-х гг. Тюрьма должна была строиться вне города и обязательно рядом с проточной водой. Тюремное
здание в целом и его отдельные помещения задумывались просторными, светлыми и чистыми. Екатерина II отдельно подчеркивала
необходимость постоянного проветривания и «перемены воздуха
открытием окон». Заключенные, в обязательном порядке разделенные по гендерному принципу и в зависимости от конечного приговора (ссылка, каторга, пожизненное лишение свободы), должны были
питаться строго по распорядку и не быть праздными. На случай болезней предусматривалось строительство госпиталя. Императрица
отдельно подчеркивала, что даже в случае пожизненного тюремного
заключения, предполагавшего полное «отлучение от людей и общества», «вечный тюремный» имел право совершать прогулки «на вольном воздухе», читать и заниматься «рукоделием» 2.
Схожие идеи относительно тюремного устройства высказывал
и кн. М.М. Щербатов. Говоря о том, что приговоренные к тюрьме
«хотя… и преступники, но суть человеки», он настаивал на обязательном улучшении условий содержания. «Страждущих» не надлежало
мучить «сыростью темниц», «стеснением воздуха» или неоказани-
1
Там же. С. 134, 146, 158.
2
Там же. С. 474–477, 480–483.
288
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ем своевременной медицинской помощи при болезнях. Все это вело
к их преждевременной смерти и лишало тюремное заключение какого-либо смысла, во-первых, уравнивая его со смертной казнью, а вовторых, не оказывая воспитательного и превентивного воздействия
на остальное общество1.
В XVIII в. всесторонняя забота о секулярном правосудии начала позиционироваться в качестве первостепенной задачи истинного
государя, все усилия которого должны были быть направлены на
поддержание и защиту закона и права в государстве. Легитимный
верховный правитель, заботящийся о благосостоянии подданных,
рассматривался как гарант неукоснительного соблюдения действующего законодательства и справедливого суда. Учреждение и поддержание беспрепятственного функционирования судебной власти
наряду с принятием законов представлялось одной их главных задач
правильного государственного устройства, каковым в общественнополитической мысли XVIII в. являлось самодержавие. Так, А. Артемьев в «Кратком начертании римских и российских прав» в качестве
важнейших действий первых российских правителей по созданию
и поддержанию государственности указывал принятие законов Ярославом Мудрым и надзор за отправлением правосудия Владимиром
Мономахом. Ослабление самодержавного правления или подмена
его принципа (например, период раздробленности и Смута) оборачивались упадком правосудия. Соответственно, важнейшим признаком
укрепления власти и возврата к суверенитету и «тишине» становилось «старание об исправлении законов» и издание новых кодифицированных актов. В указанном ключе, с точки зрения Артемьева,
действовал Иван IV, в правление которого были приняты два новых
судебника, Михаил Федорович, восстановивший судебную систему
в государстве, и в наибольшей степени Алексей Михайлович. Этот
государь делал все возможное для «свободного доставления правосудия» и обнародовал «спасительное роду человеческому» Соборное
уложение и Кормчую книгу2. Востребованность данных законодательных актов была обусловлена тем, что они создавали условия для
защиты «естественной вольности» граждан3.
В 1787 г. С.Г. Зыбелин, произнося речь в честь 25-летия вступления Екатерины II, называл поддержание мира и «нелицеприятный»
1
Щербатов М.М. Избр. труды. С. 409.
2
Артемьев А. Краткое начертание Римских и Российских прав с показанием купно обоих равномерно, как и чиноположения оных историй, сочиненное подпорутчиком Алексеем Артемьевым. С. 120–129.
3
Там же. С. 130.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 289
суд «первым долгом» любого государя. В этом контексте главным
начинанием Екатерины II по поддержанию и укреплению внутреннего благосостояния и стабильности признавался созыв Уложенной
комиссии и издание ряда новых законов. Указанной цели безусловно
служила и реформа судебной системы: посредством «благоучреждения» судебных органов разных уровней в России были созданы все
условия «к защищению невинных и сирых, к обузданию коварных,
к благочинию, благоустроению, к торговле и благосостоянию во всяком роде»1.
В контексте рассуждений о суде и праве была обозначена прямая
линия связи между гражданской свободой и поддержанием правосудия в государстве. Так, с точки зрения Радищева, «вольность личная» коренным образом зависела от трех факторов: 1) равенства всех
перед законом; 2) наличия судебной санкции для наложения любого
вида наказаний; 3) соблюдения принципов Habeas Corpus Аct, предполагающих обязательность допроса в течение трех дней после задержания. В последнем случае, высказывая в начале XIX в. предложения
относительно нового гражданского кодекса, Радищев ратовал за сохранение надзорной функции совестных судов, введенной «Учреждениями для управления губерний» 1775 г.
2
Параллельно с этим под влияниям труда Ш.-Л. Монтескье «О духе
законов» в российской общественно-политической мысли получила
развитие идея разделения властей. Она оказала влияние на ряд предложений по реформированию судебной системы, прежде всего в проекте С.Е. Десницкого «О учреждении законодательной, судительной
и наказательной власти в Российской империи» (1768). Десницкий
исходил из того, что в России монарх являлся единственным носителем законодательной власти, которая в силу своей персонифицированности должна была быть сосредоточена в столице. В отличие
от нее судебная власть, главная задача которой состояла в быстром
и эффективном решении судебных дел, предполагала децентрализацию. Данное условие оказывалось принципиальным в силу больших
размеров Российской империи и требовало присутствия судебных
органов, как минимум, в 8 городах (Рига, Санкт-Петербург, Тобольск,
Новгород, Москва, Казань, Оренбург и Глухов), а также на границах
с Польшей. По мнению Десницкого, для надлежащего осуществления
уголовного и гражданского судопроизводства в России хватило бы
12 судей, в «помощь» которым по образцу английского суда присяж-
1
Зыбелин С. Слово похвальное Ея Императорскому Величеству. С. 9.
2
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 13.
290
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ных могли придаваться 15 «свидетелей». Последних предлагалось
избирать из 40 жителей той административной единицы, где разбиралось дело; их задача как «самовидцев» не состояла ни в чем ином как
в вынесении вердикта о виновности или невинности подозреваемого.
Деятельность судей была полностью независима от верховной власти: единственным легитимным способом вмешательства в их решения могло быть право помилования осужденных. Оно принадлежало
только монарху. Для его реализации Десницкий предлагал учредить
специальную канцелярию во главе с секретарем, должность которого
должна была состоять в том, чтобы предлагать на рассмотрение верховному правителю вновь вынесенные приговоры1.
А.Н. Радищев также настаивал на невмешательстве государя в процесс судопроизводства и относил право помилования к числу прерогатив верховной власти. С его точки зрения, все «чины» в государстве должны были соотносить свои действия с предписанием закона.
В «воле» законодательной власти находилась возможность помилования, однако последняя не имела силы «общего» закона, а рассматривалась как исключительное и «временное законоположение»2.
Устраняясь от вмешательства в отправление судебной власти, государь мог действовать в соответствии, как писал А.Н. Радищев
в «Опыте о законодавстве», с априорно принадлежащей ему функцией «первого судии» в двух ситуациях. Во-первых, при рассмотрении
жалоб, поступивших на неправые судебные решения и прошедших
все установленные законом инстанции; во-вторых, при вынесении
приговоров о помиловании. В последнем случае монарх, не влияя на
непосредственную деятельность суда, использовал свою «власть законоположника», чтобы «изъять» совершившего преступление и судом приговоренного к наказанию от «мщения»3.
Активная реализация права помилования и смягчение приговоров не всегда рассматривались как полезные и необходимые. В общественно-политической мысли второй половины XVIII в. их последовательная критика была высказана Я.П. Козельским. С одной
стороны, он видел в Екатерине II носителя «божественного правосудия», но с другой, трактовал любые проявления снисхождения, направленные на смягчение наказаний, налагаемых по действующему
законодательству, как безусловно вредные и опасные для всей государственной системы. С точки зрения Козельского, государь должен
1
Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века.
Т. I. С. 294–295, 301, 306.
2
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 13.
3
Там же. С. 16.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]