Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 6. Наука – знание – образование 381
слыхано...»1. Приписывая заслугу распространения знания в России
исключительно царю-реформатору и отказывая допетровской эпохе
в существовании наук, Прокопович не был одинок. Представление
о том, что Россия до XVII в. не знала научного знания в подлинном
смысле этого слова, и, выражаясь словами Г. Р. Державина, «нам Петр
великий ввел науки»2, продолжает в значительной степени определять и сегодняшний исследовательский ландшафт3.
Между тем сегодня очевидно, что XVII в. в России был временем
интенсивного накопления естественнонаучных знаний4. Значительную роль в этом процессе играли контакты с иноземными купцами,
военными офицерами, архитекторами, инженерами и медиками5.
Постоянно росло число переводных сочинений, посвященных математике, географии, астрономии, военному делу, хотя большая их
часть циркулировала в незначительном числе рукописей, доступных часто только государям, членам их семьи и ближайшему окружению6. Транслируемое в них знание представляло, собой, однако,
скорее набор разрозненных сведений, одни из которых были полезны
с практической точки зрения, другие – занимательны. Представление о «науке» как о специфической форме организации знания, о ее
значении для общества и государства, границах применения и соот-
1
Прокопович Ф. Соч. / под ред. И.П. Еремина. Л., 1961. С. 134–135.
2
Державин Г. Избр. соч. Записки. Стихотворения. Драматические произведения.
Проза / сост. Л. Поливанова. М., 1884. С. 112.
3
См., например: Bushkovitch P. Change and Culture in Early Modern Russia //
Kritika. Explanation in Russian and Eurasian History. 2015. Vol. 16. P. 291–316.
4
См.: Симонов Р.А. Естественно-научная мысль Древней Руси. Избр. труды.
М., 2001; Очерки русской культуры XVII в. / под ред. А.В. Арциховского. М., 1979;
Райнов Т.И. Наука в России XI–XVII веков. М.; Л., 1940; Лебедев Д.М. География
в России XVII в. (допетровской эпохи). М., 1949. К современному состоянию исследований знаний о природе в России раннего Нового времени см.: Graber A., Griffin C.,
Koroloff R., Yoder A. Introduction. The Natural Turn in Early Modern Russian History //
ВИВЛIОΘИКА. E–Journal of Eighteenth-Century Russian Studies. Vol. 6. 2018. P. 1–12.
5
См.: Иноземцы в России в XV–XVII вв. / под ред. А.К. Левыкина. М., 2006;
Information and Empire. Mechanisms of Communication in Russia, 1600–1850 / еd.
by S. Franklin, K. Bowers. Cambridge, 2017; Dumschatt S. Ausländische Mediziner im
Moskauer Russland. Stuttgart, 2006; Griffin C. The Production and Consumption of
Medical Knowledge in Seventeenth-Century Russia. The Apothecary Chancery. University
Colledge of London (PhD thesis), 2012.
6
Соболевский А.И. Переводная литература Московской Руси XIV–XVII вв. СПб.,
1903; Кудрявцев И.М. «Издательская» деятельность Посольского приказа (К истории
русской рукописной книги во второй половине XVII века) // Книга. Исследования
и материалы. Вып. 8. М., 1963; Морозов Б.Н. Из истории русской переводной научной
и технической книги в последней четверти XVII – начале XVIII в. (Архив переводчиков Посольского приказа) // Современные проблемы книговедения, книжной торговли и пропаганды книги. М., 1983. Вып. 2. С. 107–124.
382
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ношении с другими разновидностями знания – религиозного или бытового – не успело сформироваться. Так же не возникли и институты,
ответственные за воспроизводство и передачу такого знания. Россия
не знала ни системы школьного и университетского образования, ни
развитой системы патронажа элиты над науками. Интеллектуальный
ландшафт России вплоть до конца XVII в. представлял собой скорее
набор отдельных небольших групп образованных людей, чем единое
пространство циркуляции знания.
Изменения, которые принесла с собой Петровская эпоха, носили как количественный, так и качественный характер. Благодаря отправке русских дворян для обучения прежде всего военному
и морскому делу за границу, а затем и основанию первых учебных
заведений сходного профиля в Москве и Санкт-Петербурге сформировался относительно широкий слой элиты, овладевшей иностранными языками и получивший по крайней мере начальные научнотехнические знания. Фактически было положено начало массовому
светскому книгопечатанию, в том числе изданию книг, касающихся
науки и ее практического применения. Наконец, были созданы первый в России музей – Кунсткамера и первая собственно научная
институция – Санкт-Петербургская Академия наук, открытая уже
после смерти Петра в 1725 г. Эти нововведения знаменовали принципиально новое отношение к науке европейского типа, в частности,
к секулярному знанию о природе как таковой: оно становилась социально и политически значимым феноменом, впервые в текстах на
русском языке были поставлены вопросы о ее структуре, функциях
и границах применимости.
Сами творцы и пропагандисты реформ охотно признавали заимствованный, европейский характер научного знания и связанных
с ним культурных и образовательных практик, как и отсталость России в их усвоении. В преамбуле к «Воинскому уставу» 1716 г., одному из ключевых правовых текстов своего царствования, Петр жаловался, что военное учение, введенное в России при его отце, Алексее
Михайловиче, «не токмо умножено при растущем в науках свете, но
едва и не весьма оставлено» при его наследниках1. Даже те из современников, кто относился к чужеземному влиянию с опаской, были
вынуждены признать, что Россия проигрывает своим западным соседям в овладении знанием и его практическом использовании. «Много немцы нас ушлее науками, а наши остротою, по благодати божие,
не хуже их», – писал в 1701 г. сотрудник Оружейной палаты Иван
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 5. № 3006. С. 204.
Глава 6. Наука – знание – образование 383
Тихонович Посошков, в целом весьма скептически настроенный по
отношению к иноземному влиянию1.
Такое положение культурной периферии мыслилось, однако,
как временное явление. «Музы, богини свободных наук, нашли новый Геликон в московских пределах», – сообщало своим читателям
в 1705 г. немецкоязычное издание «Europäische Fama», издававшееся
на средства царского правительства2. «Наукам суждено кругом обойти земной шар и проникнуть в древнюю Скифию», – заверял Петра
Готфрид Вильгельм Лейбниц, самый значительный из общавшихся
с ним европейских интеллектуалов, в 1712 г.3 Сам Петр в речи по
случаю спуска на воду корабля «Шлиссельбург» в 1714 г. утверждал: «Историки доказывают, что первый и начальный наук престол
был в Греции, откуда, по несчастию, принуждены были они убежать
и скрыться в Италии, а по малом времени рассеялись уже по всей
Европе; но нерадение наших предков им воспрепятствовало и далее
Польши пройти их не допустило. Я не хочу изобразить другим каким-либо лучшим образом сего наук прехождения, как токмо циркуляциею или обращением крови по человеческом теле; да и кажется,
я чувствую некоторое во сердце моем предуведение, что оные науки
убегут когда-нибудь из Англии, Франции и Германии и перейдут для
обитания между нами на многие веки, а потом уже возвратятся в Грецию на прежнее свое жилище»4. Примечательно, что, говоря о трансфере наук, царь-реформатор намеренно использовал естественнонаучную метафору, тем более что и сам испытывал серьезный интерес к анатомии и хирургии5. Не менее существенны были и историкополитические ассоциации, которые стояли за этой метафорой.
Идея «переноса знания», «translatio studii», под которым понималось освоение христианской мыслью языческой учености и распространение знания из погибшей Византии в ренессансную Европу,
была хорошо знакома русскому обществу XVII в. и хорошо согласовывалась с представлением о России как о наследнице Византии,
после вынужденного долгого перерыва получившую имперское
1
Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения / под ред.
Б.Б. Кафенгауза. М., 1951. С. 255.
2
Цит. по: Пекарский П.П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб.,
1862. Т. 1. С. 135–136.
3
Цит. по: Герье В.И. Отношения Лейбница к России и Петру Великому. СПб.,
1871. С. 75.
4
Цит. по: Николаев С.И. Литературная культура Петровской эпохи. СПб., 1996.
С. 11.
5
См.: Богданов К.А. Петр Первый о медицине: игра природы, порядок правле-
ния // Петр Великий / сост. и ред. Е.В. Анисимов. М., 2007. С. 175–209.
384
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
могущество и истинное знание, которыми обладала некогда великая православная империя. «Являлась добрая оказия к получению
архитектуры корабельной, и ко обучению навигации, когда Владимир Великий... приведе с собою Российский народ ко Христу, тогда
и книжное учение ввелось в Россию, и вернейшее с греческим народом дружество и сообщение стало», – подчеркивал Петр во вступлении к «Морскому уставу» 1720 г., как бы уравнивая истину христианского вероучения с техническим и естественнонаучным знанием1.
Вновь приобретя это утраченное знание, России предстояло превзойти Европу – и в успехах на полях сражений, и в строительстве городов, и в славе просвещенной державы. Не чужда была эта надежда
и европейским мыслителям. Говоря словами Лейбница, «эта страна
представляет почти непочатое поле, и подобно новому сосуду, не усвоила себе чуждого запаха, то многие вкравшиеся у нас ошибки могут
быть предотвращены и исправлены, особенно потому, что всем будет
руководить ум мудрого государя»2.
Заимствованный характер научного знания, объем новаций, необходимых для этого заимствования, наконец, личная роль русского
государя в этом процессе предопределили многие особенности и проблемы, с которыми европейская наука столкнулась в первые десятилетия своего существования в России. Политическая зависимость от
императорской власти и административное положение внутри государственного аппарата оказались для зарождающей русской науки
едва ли не более важными, чем ее рецепция внутри общества. Широта заимствованного знания означала и его поверхностный, часто
эклектичный характер, причем касалось это не только самого Петра,
но и в значительной степени той культурной среды, которую он, по
собственному мнению, создавал практически с нуля. Воспринимались разные, иногда противоречащие друг другу формы организации знания и эпистемологические системы. Не было полной ясности
с тем, каковы должны быть функции науки и как эти функции соотносятся с потребностями и возможностями российского государства
и социума. Наконец, сами границы понятия «наука» и его отличия от
иных форм знания – религиозного, бытового или оккультного были
весьма размыты и совершенно точно отличались от тех, к которым
мы привыкли сегодня.
Дополнительные сложности создавал и тот факт, что в самой Европе XVII – начала XVIII в. происходил процесс небывалого роста
1
Устав морской о всем, что касается доброму управлению, в бытность флота на
море. СПб., 1780. С. 6–7.
2
Цит. по: Герье В.И. Отношения Лейбница к России и Петру Великому. С. 75.
Глава 6. Наука – знание – образование 385
знаний о природе и формировании новых парадигм, часто называемый научной революцией1. Он сопровождался не только интенсивным накоплением знания в тех областях, которые мы сегодня
привыкли связывать с естественными науками, но и коренными изменениями в самой структуре научного знания и его роли в европейских обществах2. Под влиянием прежде всего триумфа ньютоновской
физики произошло обособление современных научных дисциплин,
порвавших по своим предметам, понятийному аппарату и методам со
средневековой натуральной философией. Это привело, с одной стороны, к движению в сторону секуляризации науки и пересмотра роли
теологии в системе знания о мире, с другой – к отрыву естественных
наук от повседневного опыта и оккультного знания, которое долгое
время считалось вполне легитимным. Помимо этого, эволюционировали институты накопления и передачи научного знания: церковь
и университеты теряли монополию на него, а государственные образовательные структуры еще не были сформированы. Особое значение
приобретало общение ученых мужей всей Европы, не стесненное государственными и конфессиональными границами, а также местные
ученые общества и академии. Россия оказалась вовлеченной в эти далеко не завершенные процессы и испытала на себе их противоречия.
* * *
Что же понималось под наукой в петровской России? Характерное для европейского средневековья, но все больше и больше размывавшееся под влиянием научных и технических прорывов XVII в.
жесткое разграничение «scientia», т. е. «научного», теоретического
знания, и «ars», т. е. «искусства», знания, реализуемого на практике, в том числе, возможно, путем физического труда3, не имело существенного значения для русской интеллектуальной культуры.
В оригинальных и переводных книгах первой половины XVIII в. понятия «наука» и «художество» выступали взаимозаменяемыми и использовались в равной степени для обозначения «scientia» и «ars».
Относительно высокий престиж технического знания диктовался
1
См., например: Wootton D. The Invention of Science. A New History of the Scientific
Revolution. New York, 2015; Burns W.E. The Scientific Revolution in Global Perspective.
Oxford, 2016.
2
К социологии истории научного знания в Раннее Новое время см.: Burke P.
A Social History of Knowledge. Vol. 1: From Gutenberg to Diderot. Cambridge, 2013 (1-е
изд.: 2000).
3
См., например: Schatzberg E. Technology. Critical History of a Concept. Chicago;
L., 2018. P. 42–53.
386
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
насущными потребностями государства в образованных офицерах,
военных инженерах, кораблестроителях и навигаторах. Не случайно
значительное число книг, посвященных этим дисциплинам, – среди
первых изданий Московского печатного двора после введения гражданского шрифта в 1709 г. Более того, уже в одном из них – «Приемах циркуля и линейки» (1709) прямо высказано недоверие к голой
«феории», которая есть «основание, на нем же никогда строится, яко
великия медныя пушки и мартиры, которыя токмо в цейхгаузе держатся, в поле никогда возятся, и корабли, которыя в гаване гниют»1.
Вместе с тем в русских текстах первой четверти XVIII в. уже выражено развитое представление о различных дисциплинах европейского знания о природе и о сравнительной ценности каждой из них.
«Мафематика... есть едина наука от первых, понеже не туне вции нарекли ее всех протчих изряднейших наук перевейшею», – этим утверждением открывается русский перевод «Описания артиллерии»
голландца Тимофея Бринка, изданный в 1710 г.2 При этом, как свидетельствовал первый учебник практической геометрии, выпущенный
в Москве в 1708 г., геометрия «имеет между искуствами математическими первенство»3, поскольку включает в себя широкий круг как
теоретических, так и практических задач, многие из которых выходят
за рамки математики и относятся к области механики, астрономии
или прикладных технических наук. Представление о превосходстве
математики над прочими науками разделяли и те, кто находился на
переднем крае европейской науки. Знаменитый немецкий философ
Христиан Вольф при своей попытке поступить на русскую службу
в 1722 г. указывал в письме библиотекарю Петра I Шумахеру, что «для
блага государства крайне необходимо развивать фундаментальные
(gründliche) науки, в особенности математические и физические»4.
Если внутридисциплинарные границы различных областей научного знания занимали умы немногочисленной интеллектуальной
элиты, то определение пределов самой европейской науки как способа получения знания о мире вызывало куда большие сложности,
в особенности если она вступала в конфликт с религиозными представлениями. Прямая критика насаждаемого сверху секулярного знания была чревата конфликтом с государем и потому весьма опасна,
1
Приемы циркуля и линейки, или избраннейшее начало в математических
науках. М., 1709. С. 5.
2
Бринк Т. Описание артиллерии. М., 1710. С. 1.
3
Приемы циркуля и линейки. С. 3.
4
Wolff Ch. Briefe aus den Jahren 1719–1753. S.-Petersburg, 1860. Рус. пер. дан по:
Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской Академии Наук. Л., 1977. С. 53.
Глава 6. Наука – знание – образование 387
хотя, несомненно, подобные воззрения не были редкостью. «От многих духовных и богобоязненных людей», – писал Василий Никитич
Татищев, вспоминая свою молодость, слышал он, что «науки человеку вредительны и пагубны суть; к тому ж показывают они от письма святого, что премудрость и философия за зло почитается, а особливо представляют слова Христовы, что скрыл бог таинство веры
от премудрых и разумных и открыл то младенцам, т. е. неученым»1.
На открытое выражение презрения к знанию, пропагандируемому государством, осмеливались, однако, лишь те, кто и без того был вытеснен на периферию политической жизни. Так, согласно одному из раскольничьих сочинений, Петр «учинил по еретическим книгам школы
мафематическия и академии богомерзких наук, в которых установил
от звездочетия погодно печатать зловерующие календари»2.
Несколько свободнее чувствовали себя критики отдельных проникавших в Россию естественнонаучных концепций, как казалось,
прямо противоречивших Священному Писанию. Прежде всего это
касалось гелиоцентрического учения и связанной с ним ньютоновской физики, механистической в своей основе3. «Проклятого Куперника, Богу суперника», – обличал И.Т. Посошков4. Еще в первых
выпусках ежегодного календаря, издававшегося под руководством
одного из ближайших сотрудников Петра Якова Брюса с 1706 г.,
читателю предлагалось сделать самостоятельный выбор между геои гелиоцентрической системами, хотя сам Брюс был очевидным
сторонником последней5. Московская Славяно-Греко-Латинская
Академия держалась с момента своего основания аристотелевской
физики, и, как следствие, птолемеевой геоцентрической картины
мира, что нашло свое отражение в курсе «Зерцало естествозрительное», вышедшем в печати в 1713 г.6 Первое же развернутое изложение физики Ньютона и гелиоцентрической астрономии «Книга мирозрения» («Cosmotheoros») Христиана Гюйгенса в переводе Брюса
(1717) было встречено резкой критикой петербургского книгоиздателя Михаила Аврамова, который охарактеризовал и автора, и переводчика как «сумасбродов-безбожников, явных богоборцев». Сама
1
Татищев В.И. Избр. соч. С. 106.
2
Там же. С. 183.
3
В качестве обзора важнейших текстов, относящихся к теме, см.: Райков Б.Е.
Очерки по истории гелиоцентрического мировоззрения в России. М., 1947; Уткина Н.Ф. Естественнонаучный материализм в России XVIII века. М., 1971.
4
Посошков И. Т. Завещание отеческое. СПб., 1893. С. 128–129.
5
См.: Collis R. The Petrine Instauration. P. 74–93.
6
Зерцало естествозрительное. М., 1713.
388
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
книга, по его словам, была «самая богопротивная, богомерзкая, токмо
единому со автором и с безумным льстивым ея подносителем, переводчиком Брюсом, к единому скорому угодна в срубе сожжению»1.
Позднее Аврамов по тем же причинам не принял «Разговоры о множестве миров» Бернара де Фонтенеля в переводе Антиоха Кантемира, поскольку его создатели «хитрят везде прославить и утвердить натуру, еже есть жизнь самобытную»2, заменив, таким образом, некоей
«природой» идею личного Бога.
Для самого Петра и интеллектуалов из числа его окружения, таких как получивший образование в Риме православный Феофан
Прокопович или протестант Яков Брюс, подобные проблемы не стояли столь остро. Познание природы означало одновременно и познание Творца, поскольку, говоря словами Леонтия Магницкого, автора
первого печатного учебника математики XVIII в., «аще Земля, аще
вода или прочие стихии или, паче рещи, самое небо со всеми светилы,
но вся сия сотворена суть человека ради»3. Этот подход легитимизировал интерес ко всему непознанному. «Един Творец всея Твари
Бог, а не дьявол», – указывал Петр в знаменитом указе от 13 февраля
1718 г. о создании Кунсткамеры, предписывавшем собирание «монстров» – человеческих детей или детенышей животных с видимыми
физическими отклонениями4. Каждое явление природы, будучи отражением Божественного замысла, могло соотноситься с политической и социальной реальностью и получать символический смысл.
Этим оправдывался огромный интерес к астрологии и алхимии, которые не исключались из пределов легитимного научного знания5.
Эти оккультные науки были решительно осуждены лишь в серии
публикаций, предпринятых Академией наук на рубеже 1720-х –
1730-х гг. и противопоставлены истинному знанию. «Конечное неведение физического учения ко многим суевериям различные случаи
подало, а, напротив того, ложно мнимое знание многих к неверству
и предерзости в божественных вещах привело... Совершенное же наставление сих наук от обоего сего заблуждения сохранить может», –
1
Цит. по: Чистович И.А. Феофан Прокопович и его время. СПб., 1868. С. 264–265.
2
Пекарский П.П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1. С. 511.
3
Магницкий Л. Арифметика. М., 1703. Л. 11.
4
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 5. № 3159. С. 541–542.
5
Collis R. The Petrine Instauration…; Zitser E. The Vita of Prince Boris Ivanovich
«Korybu»-Kurakin. Personal Life-Writing and Aristocratic Self-Fashioning at the Court
of Peter the Great // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2011. Vol. 59. P. 163–194;
Zitser E., Collis R. On the Cusp. Astrology, Politics, and Life-Writing in Early Imperial
Russia // The American Historical Review. 2015. Vol. 120. P. 1619–1652.
Глава 6. Наука – знание – образование 389
объяснял сотрудник Академии Георг Бернгард Бильфингер в проекте образовательного плана для малолетнего императора Петра II1.
Для собственно естественнонаучных знаний и практик разнообразие интеллектуальных интересов российской элиты имело далеко идущие последствия. Если в Европе рубеж XVII–XVIII вв. стал
временем перехода к систематическому научному познанию, предполагавшему встраивание природных явлений и объектов в иерархические структуры по признакам их общности или различия2, то Петр
и его ближайшее окружение, движимые в значительной степени собственным любопытством, импортировали в Россию ренессансную
и барочную модель науки, уже до некоторой степени устаревшую.
Для этих эпистемологических структур характерен в большей степени интерес к исключительным природным феноменам, чем систематическое исследование природы3. Наилучшей иллюстрацией подобного подхода стали принципы комплектования и демонстрации
коллекций Кунсткамеры, в которых уникальные, зачастую пугающие
экспонаты, собранные в причудливых инсталляциях, призваны были
будоражить любопытство зрителя и порождать у него множество неожиданных ассоциаций. Эти коллекции, однако, не подходили для
целей собственно научного исследования и классификации, что привело к значительным изменениям в структуре и функциях первого русского музея, когда он был передан, уже после смерти Петра,
в ведение Петербургской Академии наук4. Недостаток системности
и быстрота трансфера знания имели следствием и абсолютный эпистемологический плюрализм в подходе к научным идеям, как это
произошло, например, в случае уже упоминавшегося сосуществования различных космологических теорий. С другой стороны, отсутствие предшествующей натурфилософской традиции и недостаточная разработанность сюжетов, относящихся к природе, в русском
православном теологическом дискурсе, позволяли, по словам одного
из авторов академических «Санкт-Петербургских ведомостей» конца
1
Цит. по: Лавринович М.Б., Смагина Г.И. Учился ли император Петр II и чему?
«Расположение учений» Петра II в политическом и академическом контекстах эпохи // «Регулярная академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России
в первой половине XVIII века. С. 127–175. Здесь С. 166.
2
См.: Burke P. A Social History of Knowledge. P. 81–115.
3
См.: Iosad A. «Sciences strange and diverse». Europeanization Through the Transfer
of scientific knowledge in Russia, 1717–65. PhD thesis (University of Oxford, 2017).
P. 56–58.
4
См.: Werret S. An Odd Sort of Exhibition. The St. Petersburg Academy of Sciences in
Enlightened Russia. PhD thesis (University of Cambridge, 2000).
390
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
1720-х гг. «паче с естеством и разумом, неже с книгами и преимуществом совешавати»1.
* * *
Попытки упорядочить описанный хаос и четко обозначить роль,
которую наука должна была играть в реорганизованном российском
государстве, предпринимались лишь в последние несколько лет петровского правления. Распространение наук должно было способствовать успеху военных, административных и культурных реформ
Петра. По словам Леонтия Магницкого, наука «требна каждому государству», она способна «грады укрепить и построить и всю землю
си успокоить»2. Это видение прямой практической «пользы» вполне
укладывалось в камералистское представление о государстве, которым были продиктованы реформы Петра, во всяком случае, во второй
половине его правления. Проект Академии наук, приложенный к императорскому указу о ее создании от 28 января 1724 г., требовал также, чтобы «слава сего государства для розмножения наук нынешнем
временем разпространилась»3. «Славу» на научном поприще, однако, России и ее государю было нелегко снискать, находясь на географической периферии европейского ученого мира. Проект Академии
1724 г. предусматривал, что ее члены должны, помимо прочего, «все,
что в науках уже учинено – розискивать, что к изправлению или прирощению оных потребно есть – производить»4. Науки, согласно ему,
были разделены на три «класса», причем к первому из них были отнесены «все науки математические и которые от них зависят», в том
числе теоретическая («генеральная») физика как наиболее строгая
форма знания о природе, ко второму – «все части физики» и, наконец, к третьему – «гуманиора, история и права».
Аналогичным образом решал вопрос о функциях и предметной
структуре науки и регламент Академии, принятый в 1747 г. и подводивший черту под развитием институционализованного научного
знания в России первой половины XVIII в. Уже в его первых строках
выражено убеждение в том, что «к благосостоянию всякого государства науки и художества суть дело необходимо потребное. То только
надобно знать, каким образом оные производить и к пользе отечества
1
Цит. по: Кутина Л.Л. Формирование языка русской науки (Терминология мате-
матики, астрономии, географии в первой трети XVIII века). Л., 1964. С. 5.
2
Магницкий Л. Арифметика. Л. 4.
3
ПСЗРИ. Т. 7. С. 213.
4
Там же. С. 242.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]