Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 271
зической боли, что было доминантой уголовного права предшествующего периода, а в его исправлении в сторону более уважительного
отношения к собственности в целом. Труд в данном случае мыслился
как наиболее эффективное средство перевоспитания.
В определенной степени указанную специфику учреждавшейся в соответствии с указом о трех родах воровства системы санкций
подтверждал данный в его «пояснение» сенатский указ от 29 июля
1782 г. На местах реализация указа 1781 г. вызвала определенные
трудности, связанные, во-первых, со слабой разработанностью в нем
института соучастия, во-вторых, с непониманием со стороны местных судебных органов целесообразности заключения в работные
дома. К июлю 1782 г. во втором департаменте Сената скопился целый
ряд «казусов», имевших место при вынесении приговоров по указу
1781 г. Разъясняя его суть, Сенат основной упор делал на обязательности отработки суммы украденного и положенных 6 % от нее, особо
подчеркивая несколько моментов: 1) похититель должен был зарабатывать установленные проценты, даже если похищенная вещь была
найдена и возвращена владельцу; в этом случае деньги шли «в пользу
рабочего дома»; 2) если воровство было совершено группой людей
и сумма украденного не превышала 20 руб., все участники преступления обязаны были быть присуждены к отбыванию срока в работном
доме; 3) запрещалось погашение необходимой к отработке суммы
третьим, не участвовавшим в совершении преступлений лицом, побуждаемым к уплате «человеколюбием»1.
Важность данного указа состояла также в декларируемой бессословности вводимых им наказаний и следовании принципу равенства всех перед законом, который включал единство следственных
процедур, а также санкций за деяния, не квалифицировавшиеся как
тяжкие. Предписывая заключение в «рабочие» дома, Екатерина II
не ограничивала действия этой меры отдельными сословиями, а налагала ее на все слои общества: обязанность отработки украденного в равной степени лежала как на дворянине, так и на выходце из
крестьянской среды. Эта мысль была четко выражена императрицей
в резолюции на доклад Сената от 27 июля 1785 г. по делу дворянина
прапорщика Капо, обвинявшегося в похищении из дома графа М. Румянцева «двух сертуков, один суконной другой байковый, и тулупа».
Общая сумма украденного составила 16 руб. Нижний надворный суд
приговорил прапорщика к заключению в работный дом. Верхний
надворный суд подтвердил приговор, добавив к нему высылку из
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. XXI. № 15483.
272
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
столицы после отбытия наказания. Сенат не решился апробировать
сентенцию Верхнего надворного суда, мотивируя это тем, что в указе
от 3 апреля 1781 г. не сказано, чтобы «приличившихся в воровстве
чиновных людей ссылать в рабочий дом по лишении чинов». Резолюция Екатерины II подтвердила приговор судов обеих инстанций:
«Лиша чинов, отослать в рабочий дом на основании указа от апреля
3 дня 1781 года для зарабатывания того, что украл и шести процентов
выше тому, у кого украл, а потом выслать из Столицы и из всей здешней Губернии»1.
В первой четверти XVIII в. идея равенства всех перед законом
трактовалась как составная часть божественного суда и вписывалась во вселенский контекст борьбы добра со злом. С точки зрения
И.Т. Посошкова, «правый» суд, т. е. следование закону на деле и на
словах, не только определяли земную и посмертную участь судьи,
но и способствовали конечной победе «правды», иначе говоря, Бога.
В данной связи земных милостей от государя и последующего «царства небесного» заслуживал тот судья, который творил «божеский»
суд, т. е. равный для всех и не зависящий от социального статуса и материального положения судящихся2. Для Посошкова указанное равенство имело важные последствия для кодификационной практики
и предполагало активное участие «народа» в законотворческом процессе. Вновь составленный кодекс права, разработка которого, как
уже отмечалось, представлялась Посошкову одной из важнейших
задач по обеспечению правосудия в государстве, должен был быть
передан на «вольное» обсуждение всех представителей социума: «как
высокородных, так и нискородных, и как богатым, так и убогим, и как
высокочинцам, так и нискочинцам, и самым земледельцам». Только
так – через равное для всех «общесоветие» – государство могло гарантировать два момента: во-первых, новый кодекс не будет утеснять
того или иного индивидуума и максимально учтет и защитит интересы всех членов общества, во-вторых, являясь продуктом общего согласия, станет «нерушимо» соблюдаться. Посошков особо отмечал,
что подобного рода предложение не следовало рассматривать как
посягательство на законодательную власть монарха: после всенародного обсуждения конечное решение об апробации и вступлении
кодифицированного акта в силу передавалось на рассмотрение «его
величества… умной остроте». Оно, однако, соотносилось со способностью «разумения», которой Бог, с одной стороны, в равной степени
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. XXI. № 16234.
2
Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. С. 54–55.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 273
наделил всех людей, но с другой – ни в ком не сделал ее «совершенной», разделив «в малые дробинки, комуждо по силе ево», так что
конечный результат зависел от «многонародного совета» с участием
всех1.
Наряду с этим высказывались идеи о том, что гражданское равенство перед постановлениями власти было обусловлено самой сутью
человеческой природы, которая была едина у всех людей. Поскольку
Бог сотворил всех людей равными и наделил их равным объемом «дарований», то и ответственность, следующая за совершение противоправного действия, должна была быть равной2. Впоследствии необходимость неукоснительно следовать принципу равенства всех перед
законом была переведена в секулярную плоскость и начала позиционироваться как одно из фундаментальных оснований социального
и государственного бытия. Так, в проекте основных законов Российской империи Екатерина II поставила его на первое место, провозгласив: «Всероссийской империи всяких чинов людем от большого и до
меньшего чину суд и расправа да будет во всяких делах всем ровна»3.
А.Н. Радищев рассматривал равенство всех граждан перед законом
как качественную характеристику гражданского состояния. С его
точки зрения, закон мог быть уподоблен природе, действие которой
было в одинаковой степени равно для всех4. Описывая условия, при
которых в рамках судебной системы можно было добиться «самой
справедливости правосудия» и наибольшего «благосостояния Отечества», С.Е. Десницкий категорический настаивал на том, чтобы
в Российской империи «всяк без изъятия в своей вине казнен был».
При этом он заранее предостерегал от того, чтобы слушать жалобы
со стороны «благородных и знатных фамилий», которые «возопиют
на такую строгость закона». Ни при каких условиях санкция не подлежала корректировке5.
В значительной степени указанные воззрения были детерминированы общим взглядом на то, что есть наказание. В течение XVIII в.
сформировалась и прочно укрепилась трактовка санкции как особого
рода общественного противодействия, главная цель которого состо-
1
Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. С. 82–83.
2
Козицкий Я.П. [Примечания к переводу первой части книги Гольберга «История
датская…»] // Юридические произведения прогрессивных русских мыслителей. Вторая половина XVIII в. / под общ. ред. С.А. Покровского. М., 1959. С. 324.
3
Екатерина II. Избранное. С. 449.
4
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 172.
5
Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века.
Т. I. С. 306–307.
274
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
яла не в уничтожении субъекта преступного деяния, а в предотвращении негативных общественных последствий. Наказание рассматривалось как своего рода социальная реакция на нарушение закона:
однако в отличие от предшествующей пенитенциарной практики
общественное воздаяние, во-первых, реализовывалось не через жесткость санкций, а через их публичность, непреложность и неминуемость, во-вторых, в обязательном порядке соотносилось со степенью
виновности правонарушителя, в-третьих, не превышало предписанных законом пределов, в-четвертых, было нацелено на исправление
преступного элемента. Сочетание данных факторов гарантировало
максимальный превентивный эффект и было способно «отвратить
сограждан от содеяния подобных преступлений» (Наказ, ст. 205)1.
Как писала Екатерина II:
чтобы наказание не казалось насильством одного или многих, противу гражданина восставших, надлежит, чтоб оно было народное, понадлежащему скорое, потребное для общества, умеренное, сколь можно
при данных обстоятельствах, уравненное с преступлением и точно показанное в законе2.
При этом на протяжении XVIII в. отношение к наказанию как
к возмездию не было единым. Так, данная позиция была определяющей для С.Е. Десницкого, который полагал, что при установлении
санкций в качестве руководящего принципа выступают божественное и естественное право. Природа, заложенная в человека Богом
и действующая в нем в гражданском состоянии, влекла индивидуума
к «отмщению», требуя «око за око, зуб за зуб и жизнь за жизнь отнимать». Следовательно, монарх и подчиненные ему органы должны были неукоснительно реализовывать данные принципы в своей
правоприменительной практике3. Этот набор представлений шел
вразрез с пониманием наказания, которое предлагал А.Н. Радищев.
В недатированном проекте «Для разделения Уложения российского» Радищев прямо называл любого рода мщение «гнусным»: по его
мнению, наказание было легитимным только тогда, когда его целеполагание имело в виду или «предупреждение преступлений», или
«исправление преступника». Все остальное выходило за пределы
компетенции пенитенциарной системы в государстве. Из подобного
1
Екатерина II. Избранное. С. 141.
2
Там же. С. 140.
3
Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века.
Т. I. С. 307.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 275
рода логики вытекала предпочтительность наказаний, которые ограничивали свободу человека (тюрьма, ссылка, изгнание и т. д.), влекли
финансовые потери (штраф, пени и т. д.), имели позорящий эффект
(бесчестье, «лишение доброго имени») или воздействовали на тело
человека. Последний вид санкций виделся наиболее удачным для исправления преступника. При этом судебные органы должны были соотносить наказание со степенью виновности правонарушителя, учитывая отягчающие и смягчающие обстоятельства1.
Необходимость соразмерности между тяжестью совершенного
преступления и последующим наказанием стала общим местом общественно-политической мысли. Эксцессивные казни рассматривались как безусловно общественно опасные. Уже В.Н. Татищев отмечал, что «неумеренные» санкции ведут к разрушению закона и отказу
от его соблюдения2. В «Наказе» Екатерина II предлагала отменить
все наказания, которые могли «изуродовать» тело человека3. В более
широком контексте вопрос о пределах наказания оказался связан
с проблемой легитимности высшей меры наказания.
Приостановка действия смертной казни не вызвала широкий
общественный отклик, и в целом отношение к данному начинанию
было двойственным. С одной стороны, оно оценивалось в контексте
характерных для политико-правовой мысли Просвещения дискуссий
о правомочности со стороны государства лишать своих подданных
жизни. В этом случае набор характеристик был следствием общих
рассуждений о природе государственных образований и отталкивался от наиболее влиятельных политико- и уголовно-правовых текстов
Просвещения. Так, А.Н. Радищев исходил из того, что общественное
состояние, сделавшее человека гражданином, в качестве одного из условий своего создания и дальнейшего существования предполагало
запрет на отнятие жизни у другого гражданина. Покуситься на жизнь
индивидуума могла только высшая власть и только в том случае, когда речь шла об «общей пользе» социума4.
С другой стороны, политика властей по отношению к высшей мере
наказания трактовалась с позиции анализа конкретной криминогенной ситуации в государстве и возможных путей ее улучшения. В данной связи неприведение в исполнение смертных приговоров рассматривалось как явное зло, способствующее росту преступности. Это
1
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 170, 189.
2
Татищев В.Н. Собр. соч.: в 8 т. Кн. 5. Т. VIII.С. 283.
3
Екатерина II. Избранное. С. 125.
4
Радищев А.Н. Опыт о законодавстве // Юридические произведения прогрессив-
ных русских мыслителей. Вторая половина XVIII в. С. 438, 440.
276
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
мнение было выражено в наказах, поданных в Уложенную комиссию
1767–1774 гг. Манифест о созыве комиссии от 14 декабря 1766 г. в качестве цели их создания указывал на необходимость сбора информации о «нуждах и недостатках», которые испытывала та или иная
социальная группа отдельного региона. Так, дворянство ряда южных
уездов ратовало за обязательный возврат к высшей мере наказания:
в качестве главного мотива приводилась неизменность человеческой
природы, на которую не могла оказать какой-либо благотворный
эффект предписывавшаяся законодательством ссылка. Дворяне Белевского уезда с сожалением констатировали, что «обществу вредные злодеи» и «кровопролиятели», виновные в совершении тяжких
уголовных деяний, вместо смертной казни отсылаются на каторгу,
откуда легко совершают побеги. В результате, имея «развращенные»
и «зверские сердца» и по этой причине являясь неспособными к раскаянию, они совершают еще более жестокие преступления, объектом которых в первую очередь становятся те, кто способствовал их
аресту и в случае с крепостными их бывшие владельцы. В подобной
ситуации возвращение к практике лишения жизни представлялось
действенным средством уменьшить господствующие «страх», «опасность» и «разбои»1. Схожие пожелания высказывало дворянство
Елецкого уезда, которое предлагало вернуться к практике Соборного
уложения 1649 г. и восстановить высшую меру наказания для особо
опасных преступников – «смертноубийц, воров, разбойников, пристанодержателей и протчих тому подобных»2. Дворянства Орловской провинции настаивало на целесообразности следования постановлениям Петра I, угрожавшим смертью всем обозначенным выше
преступным элементам3. Дворяне Ефремовского уезда предлагали не
только вернуть смертную казнь, но и законодательно предписать ее
для всех социальных групп за отказ сотрудничать со следствием во
время проведения повальных обысков4.
Пожелания депутатов комиссии не стали частью официальной
позиции относительно высшей меры наказания. Она получила развитие в рамках науки уголовного права, формирование которой
инициированное влиянием западноевропейской политико-правовой
мысли приходится на середину XVIII в. Развернутый анализ границ применения смертной казни в уголовном судопроизводстве был
1
Сб. РИО. Т. 68. СПб., 1889. С. 610–617, п. 15.
2
Там же. С. 475–480, п. 4.
3
Там же. С. 502–527, п. 56.
4
Там же. С. 462–474, п. 10.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 277
дан С.Е. Десницким, подробно исследовавшим причины ее появления в одноименной речи, произнесенной в Московском университете 22 августа 1770 г. в честь дня рождения Екатерины II. Свои размышления по этому вопросу Десницкий поместил в общий контекст
описания Российской империи в царствование Екатерины II. Помимо несомненных внешнеполитических успехов, которые сделали
Россию «к восхищению человечества» лидером на международной
арене, главное достижение императрицы, по мнению Десницкого,
состояло в «перерождении и обновлении» России и приведении ее
«в лучшее совершеннейшее состояние». По сути, в России наступил
«золотой век» всеобщего процветания и благоденствия. Его приходу в значительной степени способствовали начинания императрицы
в области законодательства и, главное, последовательная реализация принципа, исполнение которого трактовалось как непременная
и установленная Богом обязанность «монархов, иерархов и судий».
Этот принцип, который Десницкий определял как «добродетель»
и вокруг которого выстраивал всю цепочку рассуждения о праве, базировался на идее об обязательном воздаянии за любое совершенное
действие. Его неукоснительная реализация в повседневной практике
могла рассматриваться как эксцессивная, однако она являлась обязательной и не элиминировала возможности проявления милости
и смягчения конечной санкции1.
Адаптируя основные положения этической и экономической теорий А. Смита, Десницкий исходит из того, что фундамент человеческого бытия строится на двух добродетелях. Он называет их «истинами» и ранжирует на «исполнительную», или «воспретительную»,
и «воздаятельную» в зависимости от степени императивности исполнения и типа последующего эффекта. «Воздаятельная» добродетель,
предполагающая действия из разряда тех, которые каждый индивидуум желал бы видеть по отношению к самому себе, относится к области морали и нравственности. Не являясь непременным условием
поддержания государственной стабильности, она устанавливает, что
«всякому по людскости и человечеству должно отдавать», но не предусматривает какого-либо материального вознаграждения и деталь-
1
Десницкий С.Е. Слово о причинах смертных казней по делам криминальным.
В публичном собрании Императорского Московского университета на высочайший
день рождения Ея Императорскаго Величества, всепресветлейшия, державнейшия,
великия государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы Всероссийской говоренное онаго ж Университета Юриспруденции доктором, Римских и Российских прав Публичным Экстраординарным Профессором Семеном Десницким, апреля
22 дня 1770 года. М., 1770. С. 1, 8, 10–11.
278
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ной регуляции со стороны государства. В некоторых случаях, касающихся, к примеру, семейно-родственных отношений, власть может
ввести законы в поддержку «воздаятельной» добродетели. Однако
санкции за их нарушение не должны быть слишком строгими: насильственное принуждение к добродетельной жизни может отрицательно сказаться на общественных нравах и привести к негативным
социальным последствиям и «великим непорядкам»1.
Если следование «воздаятельной» добродетели носило рекомендательный характер, то строгая реализация «исполнительной истины» служила первостепенным условием существования любого типа
государственности. По словам Десницкого, эта добродетель «есть
столп и утверждение государства»: именно она лежала в основании
уголовного законодательства и регулировала действующую систему
санкций по «делам криминальным», в том числе высшую меру наказания. Базис «исполнительной истины» составляло право собственности, которое, с одной стороны, четко фиксировало принадлежность вещи отдельному индивидууму, а с другой – наделяло его
правом свободно ею распоряжаться и «мстить» за похищение. Общественный консенсус по данном вопросу проявлялся во введении жестоких наказаний за преступления против личности, собственности
и государственной стабильности2. Строгость санкции выполняла ряд
функций, в значительной степени детерминированных качеством человеческой природы. Во-первых, жесткие наказания имели ярко выраженный превентивный эффект. Страх «мздовоздаяния» удерживал людей в установленных законом рамках и не давал им совершать
противоправные деяния. Во-вторых, «страшное» наказание являлось
единственным инструментом купирования негативных проявлений
человеческой природы, при отсутствии или слабости которого жизнь
людей в обществе уподоблялась существованию «во рву со львами».
В-третьих, строгость и жесткость удовлетворяла моральное чувство
граждан. Богом в человека была заложена «мстительная склонность»,
призванная защищать любые посягательства на здоровье, личность
и имущество. Эта наклонность активизировалась при совершении
преступлений, направленных на обозначенные объекты, и требовала
немедленного и соответствующего тяжести содеянного воздаяния.
Параллельно она способствовала раскаянию преступника, который,
чувствуя всеобщее неодобрение и порицание, начинал испытывать
1
Десницкий С.Е. Слово о причинах смертных казней по делам криминальным.
С. 12–13.
2
Там же. С. 14–15.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 279
нестерпимые «грызения» совести и, как следствие, воспринимал налагаемую на него кару как заслуженную и законную1. С точки зрения
Десницкого, в законодательной и правоприменительной практике
большинство просвещенных государств успешно следовали принципу возмездия – «мздовоздаяния злом за зло». В истории существовал
ряд примеров (Древний Рим и «старинные британцы») его смягчения через введение денежной компенсации, однако это проистекало
или из недостатка судей, или из слабости самой государственности2.
В данном контексте смертная казнь рассматривалась как приемлемый способ воздаяния за ряд особо опасных преступлений. Она могла
налагаться за убийство: последнее заслуживало лишения жизни как
деяние, в наибольшей степени противное и «ужаснейшее» всем человеческим чувствам и «естеству»3. Государственные преступления,
посягающие на «целостность Отечества» и состоящие в измене и связях с неприятелем, также следовало карать высшей мерой наказания.
Как и Екатерина II, Десницкий настаивал на том, что обязательным
условием легитимности санкций, в том числе смертной казни, было
соблюдение ряда принципиальных параметров: 1) соответствие наказания характеру преступления; 2) равная применимость ко всем
членам сообщества; 3) отказ от излишней и необоснованной жестокости. Последняя – в качестве примера Десницкий ссылался на опыт
Франции – способна была вызвать жалость к преступнику и тем
самым поставить под сомнение действенность всей системы наказаний4. Смертная казнь, в интерпретации Десницкого, выступала связующим элементом, «нервом», общественного бытия. Она позволяла
власть предержащим сохранять стабильность внутри государства,
без которого человек в силу слабости своей природы не способен был
существовать, а также наиболее эффективно обеспечивала гражданам «порядок», «спокойствие» и «излюбленную тишину»5.
В общественной мысли середины – второй половины XVIII в.
наиболее последовательная попытка анализа позитивных и негативных аспектов введения моратория на смертную казнь была предпринята кн. М.М. Щербатовым сначала в замечаниях на отдельные
статьи «Наказа Комиссии о сочинении проекта нового Уложения»,
а затем в отдельной работе «Размышления о смертной казни». Уже
в составленных в 1773 г. замечаниях на «Наказ» Щербатов в общих
1
Там же. С. 17.
2
Там же. С. 15–16.
3
Там же. С. 15, 19.
4
Там же. С. 17–18.
5
Там же. С. 19–20.
280
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
чертах формулирует базовые основания своей позиции относительно
высшей меры наказания. Во-первых, он увязывает факт ее использования с ключевым для всей системы взглядов князя понятием «нравы». Щербатов поддерживает высказанную Екатериной II мысль
о наличии прямой зависимости между смертной казнью и моральнонравственным состоянием государства. С точки зрения Щербатова,
лишение жизни вместе с остальными «бесчеловечнейшими наказаниями» есть свидетельство низкого уровня цивилизованности нравов, которые отличает «нечувствительная… суровость». Во-вторых,
обозначая в качестве конечных целей санкции «возмездие за преступление» и общественный резонанс, кн. М.М. Щербатов настаивает
на том, что при совершении особо тяжких деяний только лишение
жизни может удовлетворять обоим указанным началам. Ссылка и каторга не являются достаточно эффективными, т. к., с одной стороны,
не способны исправить «зверское сердце» преступника, а с другой –
не служат к «пользе Отечества». Конечно, отбывающий наказание
рецидивист терпит постоянные «мучения», но факт их наличия не
явен для остальных граждан и не способен оказать надлежащее превентивное воздействие. Суммируя, кн. М.М. Щербатов делал вывод
о том, что смертная казнь возможна, но должна применяться «редко» – только в исключительных случаях и за особо тяжкие деяния,
чтобы не «осуровить народ»1.
В «Размышлениях о смертной казни», которые были написаны
в 1788 г., кн. М.М. Щербатов развивает обозначенные положения,
включая их в контекст, как он пишет, «небывалой задачи», поставленной работой Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях» и заключающейся в выяснении вопроса о целесообразности высшей меры
наказания. Выстраивая собственную концепцию, Щербатов исходит
из того, что при создании государств – вне зависимости от того, кто
выступал носителем суверенной власти, – смертная казнь за «великие» преступления была непременным условием поддержания государственности. Две причины обусловливали подобную ситуацию: вопервых, передача верховной власти «неограниченного» права карать
за покушения на общественную стабильности; во-вторых, желание
вступавших в общественный союз людей гарантировать защиту своей
жизни и имущества. История, по мнению Щербатова, подтверждала
реальность первого условия и целесообразность второго. Сообщения
«древнейших» историков свидетельствовали о том, что у всех «старобытнейших» народов действовали жесткие системы санкций. Неиз-
1
Щербатов М.М. Избр. труды / сост. С.Г. Калинина. М., 2010. С. 80–81.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]