Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 6. Наука – знание – образование 371
мнению автора, более развернутого обоснования1. «Везде упоминаете
о учении, нигде о нравах, кои нужнее учения», – обостряет это противопоставление Екатерина II в 1763 г. в своих замечаниях на полях доклада «Собрания о праве дворянском»2. «Один только украшенный
или просвещенный науками разум не делает еще доброго и прямого
гражданина. Но во многих случаях паче и во вред бывает, если кто от
самых нежных юности своей лет воспитан не в добродетелях и твердо
оные в сердце его не вкоренены», – цитирует И.И. Бецкой в своем
«Генеральном учреждении о воспитании обоего пола юношества» инструкции, полученные им, якобы, устно от самой императрицы3.
Именно с именем Бецкого связаны, конечно, наиболее яркие образовательные проекты первого десятилетия екатерининского царствования, в которых идея совершенствования подданных с помощью
педагогических технологий получила свое радикальное воплощение в намерении создать, ни много ни мало, «новую породу» людей.
Характерным признаком и уникальной чертой этих экспериментов,
включавших реформирование Сухопутного шляхетного кадетского
корпуса, создание Воспитательного дома в Москве и Смольного института благородных девиц, являлась предусматриваемая ими полная изоляция учеников от окружающего мира. Как мы видели, сама
по себе идея ограждения ученика от вредных влияний извне и установления постоянного «надзирания» над ним была для российской
общественной мысли не нова, но именно в создаваемых Бецким школах она наиболее полно воплощается в педагогические практики. Существенно, что Бецкой предлагает использовать соответствующие
методы не для искоренения пороков (которое, на самом-то деле, и невозможно), а для формирования учеников в том юном возрасте, когда еще «душевные свойства их <…> не разверсты и не испорчены»4.
Именно локкианское понимание ребенка как «чистого листа» диктует необходимость зачисления учеников в учебные заведения уже
в возрасте 5–6 лет, а также повышенное внимание к подбору наставников, которые должны, прежде всего, служить им примером надлежащих нравов. Преподавать следовало с упором на свойственное
детям «свойство подражания», «наставлять с любовию и ласкою»,
1
В Правительствующий Сенат Московского Императорского университета от ку-
ратора Шувалова доношение. С. 250–257.
2
Омельченко О.А. Императорское собрание 1763 года (Комиссия о вольности
дворянской): Исторический очерк. Документы. М.: Московский гос. индустриальный
ун-т, 2001. С. 149.
3
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 16. № 12103. С. 669.
4
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 18. № 12957. С. 293.
372
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
«учить разговорами и разсуждениями», а не принуждением к заучиванию наизусть; под запрет попадали и телесные наказания. Вместе
взятые, эти методы должны были привести к совершенствованию не
просто отдельно взятых учеников, но социума в целом. Тексты Бецкого, содержавшие не только регламенты как таковые, но и развернутые теоретические рассуждения со ссылками на известных педагогов
и интеллектуалов, а также элементы прямого диалога автора с монархиней, которая, якобы, и дает автору соответствующие поручения
и формулирует ключевые принципы, лежащие в основе проектов,
мыслились как своего рода манифесты, которые должны не только
регулировать деятельность конкретных школ, но и доносить до публики официально одобряемые представления о правильных целях
и методах воспитания.
И в самом деле, хотя при взгляде на дискуссии об образовании
в первые годы екатерининского царствования в глаза бросаются
в первую очередь споры о школах в Уложенной комиссии и радикальные педагогические эксперименты Бецкого, сама императрица
в своем «Наказе» высказывалась о возможностях государственной
образовательной машины весьма скептически: «...не возможно дать
общаго воспитания многочисленному народу, и вскормить всех детей
в нарочно для того учрежденных домах». Предполагалось, что в обозримом будущем ключевую роль в воспитании и образовании все же
будут играть сами семьи, так что «полезно будет установить несколько общих правил, могущих служить в место совета всем родителям».
О содержании образования государыня в своем знаменитом трактате не говорит ни слова, подчеркивая именно воспитательные задачи:
«...всякий обязан учить детей своих страха божия, как начала всякаго целомудрия... также вперяти в них любовь к отечеству, и повадить
их иметь почтение к установленным гражданским законам»1. Даже
создание «новой породы людей», по мысли Бецкого, предполагало,
в действительности, не столько построение государственной машины
по массовому выпуску таких людей, сколько создание «новых отцов
и матерей», которые затем уже будут воспитывать более совершенных подданных империи самостоятельно2. Правильное воспитание
детей, соответственно, описывается как не только дело семейное, но
и как гражданский и патриотический долг. «Обязанность родителей
воспитывать детей своих как возможно лучше основывается на долж-
1
Наказ Комиссии о сочинении проекта Нового уложения Екатерины II / под ред.
Н.Ю. Плавинской. М.: Памятники исторической мысли, 2018. С. 428.
2
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 16. № 12103. С. 669.
Глава 6. Наука – знание – образование 373
ностях их детям, государству и самим себе», настаивает Н.И. Новиков в начале 1780-х гг., а цель семейного воспитания состоит в том,
чтобы «доставить [государству] полезных граждан»1.
Неудивительно, что заметное место в общественной мысли к этому времени занимает не просто информирование публики о правильных методах воспитания, но критика неправильного образования
и воспитания, и в первую очередь критика неправильного обучения
в домашних условиях или у частных наставников. Первую попытку
учесть частнопрактикующих учителей в Санкт-Петербурге и навязать им правильный («грамматический») метод преподавания власти
предпринимают уже в 1722 г.2 Описывая идеал дворянского образования, В.Н. Татищев критикует современное ему домашнее обучение
с двух сторон. С одной стороны, он вторит Ф. Салтыкову, живописуя
опасности воспитания в условиях невежественной помещичьей семьи: «...обхождение детей в доме з бабками, девками и рабскими детьми есть весьма вредное, потому что научится токмо неге, спеси, лености и свирепству». С другой, не меньшую опасность представляют
собой жулики-иноземцы, предлагающие свои услуги в качестве наставников: «Многие за недостатком искусства принимают учителей
к научению весьма неспособных, и случается, что поваров, лакеев или
весьма мало умеющих грамоте за учителей языка французского или
немецкого и каких либо непотребных волочаг для научения благонравия и политики (светского обхождения. – И. Ф.) принимают и потом
за положенные деньги вред вместо пользы покупают»3. К середине
столетия в публицистике, художественной литературе и правительственных документах складывается устойчивый образ иноземного
учителя-мошенника. Указ об основании Московского университета
чуть ли не дословно вторит Татищеву, сожалея о дворянах, которые,
«не имея знания в науках, или по необходимости, не сыскав лучших учителей, принимают таких, которые лакеями, парикмахерами,
и тому подобными ремеслами все жизнь свою препровождали»4. Сенатским указом 5 мая 1757 г. иностранцам, желающим поступать на
службу в качестве частных учителей, предписывалось проходить аттестацию в Санкт-Петербурге в Академии наук, а в Москве – в университете5. Ссылки на опасность, которую несут дворянским детям
1
Цит. по: Новиков Н.И. О воспитании и наставлении детей // Антология педаго-
гической мысли России XVIII века / сост. И.А. Соловков. М.: Педагогика, 1985. С. 294.
2
Кислова Е.И. Грамматическое учение и модели церковного образования
1720-х гг. // Quaestio Rossica. 2019. Т. 7. № 2. С. 475–491.
3
Татищев В.Н. Разговор дву приятелей. С. 104–105.
4
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 14. № 10346. С. 286.
5
Смагина Г.И. Академия наук и российская школа. С. 14–15.
374
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
невежественные иностранные учителя-«Вральманы», используются в том числе и для обоснования необходимости расширения сети
государственных училищ, стандартизации обучения и расширения
контроля за домашним обучением. «Уставом народным училищам»
1786 г. не только впервые в российской практике вводился перечень
конкретных книг для использования в каждом классе и описывалось
содержание программы обучения («все учителя должны со всем сообразоваться предписанному способу преподавания и не употреблять
иных книг, кроме в уставе сем назначенных»), но и предусматривался надзор Приказов общественного призрения, которым были подведомственны казенные школы, также и над домашними учителями1.
Учитывая то место, которое занимала проблема совершенствования нравов в общественной мысли эпохи, критика неправильных
учителей и неправильных методов обучения и воспитания становится в середине – второй половине XVIII в. одной из важнейших форм
социальной критики в целом. Публично ставить под сомнение государственное устройство и действия правительства было, разумеется,
немыслимо, но критика и высмеивание коррумпированного судьи,
невежественного вельможи и прочих расхожих персонажей сатирической литературы была допустима. Соответствующие недостатки описывались как результат именно дурного или недостаточного
воспитания данных лиц, а критикующий и высмеивающий их автор
представлял себя в качестве ревностного подданного, поддерживающего усилия правительства и монарха по улучшению отечественных
нравов.
В частности, обсуждение последствий неправильного воспитания
оказывается стержнем для завязывающихся дискуссий об обоснованности, последствиях и допустимых пределах «европеизации» страны:
опять-таки курс основателя империи Петра I публично подвергаться
критике не мог, но критические замечания в адрес «издержек» чрезмерной европеизации допускались. Так, у кн. Е. Р. Дашковой описание эволюции образовательных моделей на протяжении нескольких
поколений оказывается и описанием эволюции русского общества
и его «нравов» в целом, способом размышления о последствиях петровских реформ. В центре ее анализа лежит именно соотношение
образования и воспитания и их содержания. «Прадедовская» модель
предстает здесь, правда, как несовершенная – детей якобы учили
лишь «псалтыри и считать по счетам». Если у других авторов допетровское воспитание все чаще будет ассоциироваться с идеалом
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 22. № 1621 (цит. на с. 649).
Глава 6. Наука – знание – образование 375
простоты и естественности, то княгиня не готова к полной идеализации допетровских порядков: «Сие воспитание едва воспитанием
назваться может, ибо должность гражданина и право естественное
юношеству было неизвестно». Тем не менее и она готова признать
за «прадедовской» ситуацией некоторые плюсы, поскольку «в оном
воспитании незнание, а не развращение видимо было; что по моему
мнению, предпочтительно и или по крайней мере не столько бедственно: ибо неуча научить можно скорее, нежели развратного исправить». «Дедовское» воспитание также далеко от идеала: правда, детей
стали учить больше, но знания эти описаны Дашковой иронически,
даже карикатурно. Образовательная норма, якобы включала лишь
«уложение и артикул», т. е. Уложение 1649 г. и петровский Артикул
воинский, указание на чрезмерно практический, ориентированный
лишь на потребности службы характер обучения; упоминание в этом
же ряду «сказки Бовы королевича» должно также подчеркнуть примитивный характер культурных запросов той эпохи. Правда, оговаривается Дашкова, в ту эпоху «и арифметикой не все пренебрегали»,
а самое главное, «воспитанники тогдашние не стыдились быть русскими». Наконец, эпоха «отцов» описывается Дашковой уже как провальная и в смысле обучения, и в смысле воспитания, поскольку поверхностность и случайный характер получаемых знаний шли рука
об руку с чрезмерным увлечением всем иностранным: «Отцы наши
воспитать уже нас желали как-нибудь, только чтоб не по-русски,
и чтоб чрез воспитание наше мы не походили на россиян»1.
Типичная комедия середины столетия представляет, соответственно, пару высмеиваемых персонажей: один из них воплощает собой
жертву недостаточного образования и воспитания (невежественный
и грубый деревенщина), а второй – жертву образования и воспитания
ложного (поверхностный и развращенный щеголь-«петиметр»). Две
эти крайности оттеняют «золотую середину», представленную молодым дворянином, который получил глубокое и правильное образование и воспитание. Уже В.Н. Татищев не только критикует невежественных дворян, но выделяет наряду с «полезными» науками также
и науки «щегольские», «тщетные» и «вредные». И если к вредным
относились ворожба, а к тщетным – астрология, то щегольские науки
включали стихотворство, музыку, танцы, живопись и верховую езду.
Татищев, впрочем, не предлагал запретить их вовсе, но допускал, что
1
Дашкова Е.Р. О смысле слова «воспитание» // Дашкова Е.Р. О смысле слова
«воспитание». Сочинения, письма, документы / сост., вступ. ст., примеч. Г.И. Смагиной. СПб., 2001. С. 120.
376
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
они «по случаю могут полезны и нужны быть»1. К середине столетия
фигура щеголя-«петиметр», молодого дворянина, испорченного «щегольскими науками», невежественными учителями-иностранцами и,
пуще всего, поездкой в Париж, становится стандартным олицетворением ложного воспитания в сатирической литературе. Н.И. Новиков
представляет читателям «молодого Российского поросенка, который
ездил по чужим землям для просвещения своего разума и который,
объездив с пользою, возвратился уже совершенною свиньею»2, а княгиня Е. Р. Дашкова – подобно многим другим авторам – предупреждает об опасности поездок за рубеж для молодых людей, у кого еще
нет «в сердце вкорененной к Отечеству и родителям любви». Впрочем, полезность образовательных путешествий как таковых, которые
действительно становятся достаточно распространенными среди
российской знати в последних десятилетиях XVIII в. под сомнение
не ставится – главное, чтобы в его основе действительно лежало подлинное «намерение просвещаться … с приуготовленными уже к тому
знаниями» 3. Не отрицается, как правило, и полезность «щегольских»
наук в некотором ограниченном объеме: для молодого аристократа
овладение искусством подать себя в обществе признается желательным, но лишь как завершающая часть воспитания, когда у юноши
или девушки уже сформировались необходимые нравственные понятия и определенная критическая дистанция по отношению к «свету».
Очевидно, что поверхностно образованный щеголь в XVIII в. –
это по определению галломан. Как мы это видели на примере княгини Дашковой, именно в контексте критики таких «петиметров»галломанов в общественной мысли той эпохи появляется тема
национального, в том числе необходимости обучения русскому языку и преподавания на русском языке, сохранения чистоты русского
языка (комедийный «петиметр» говорит, конечно, на бастардном
языке, засоренном уродливыми галлицизмами), а также необходимости именно русских учителей. «Стараться наполнить своими (русскими. – И. Ф.) учительми» гимназии призывает в 1760 г. И.И. Шувалов4. Нанимать учителей только из числа «природных россиян»
считает необходимым академик Миллер, а Академия в своем наказании в Уложенную комиссию утверждает, что «учителя-чужестранцы,
обучающие наше юношество в домах, конечно, больше вреда, нежели
1
Татищев В.Н. Разговор дву приятелей. С. 92–93.
2
Цит. по: Сатирические журналы Н.И. Новикова. М.; Л., 1951. С. 63–64.
3
Дашкова Е.Р. О смысле слова «воспитание». С. 120.
4
В Правительствующий Сенат Московского Императорского университета от ку-
ратора Шувалова доношение. С. 250–257.
Глава 6. Наука – знание – образование 377
пользы нам приносят, потому что несравненно большая часть негодных, нежели хороших сюда выезжают»1.
В связи с этим надо оговорить, конечно, что само появление темы
вредоносности иноземных влияний в русской общественной мысли
происходит именно под влиянием западноевропейских публицистических и художественных текстов. Многочисленные русские комедии, высмеивающие галломанство и петиметров, являются более
или менее прямыми переработками комедий Л. Хольберга «Жан де
Франс, или Ханс Франдсен» (1722), где та же проблематика разрабатывается в шведском контексте, и Л. де Буасси «Француз в Лондоне» (1727)2. Примечательно, насколько активно тему вредоносности
«учителей-чужестранцев» подчеркивают главный франкофил середины столетия эпохи И.И. Шувалов и Академия наук (где тон задавали, разумеется, как раз «учителя-чужестранцы»). В дальнейшем эта
тематика разрабатывается в связи с приходом в Россию руссоизма.
Нарастающее влияние в России идей Руссо и Локка и одновременно новейших медицинских теорий выражается в екатерининское
царствование в установлении трехчленной модели, где «воспитание»
вообще распадается на несколько компонентов. Не менее важным, наряду с «воспитанием разума», т. е. собственно образованием, и воспитанием нравственным, признается «воспитание физическое», когда,
по словам Дашковой, «детям чрез простую пищу, чрез простое и покойное платье, чрез движение, привычку к воздуху и трудам подадут
силы и сделают их телом крепки и здоровым»3. «Первая главная часть
воспитания, то есть попечение о теле… стараться о том, чтоб дети их
имели здоровое и крепкое сложение тела», – вторит ей Н.И. Новиков4. Физическое воспитание, т. е. поддержание определенной диеты и санитарно-гигиенического режима, занимает центральное место уже в текстах Н.Н. Бецкого, где обсуждаются такие, например,
аспекты быта учащихся, как необходимость коротких причесок или
свободной одежды, проветривания, запрет на использование медной
посуды и т. д. Понятно, что поддержание такого режима необходимо уже с младенчества: воспитание в этом смысле начинается еще
1
Смагина Г.И. Академия наук и российская школа. С. 14–15.
2
Люстров М., Люстров А. Северные петиметры, или позволительно ли воспитанному юноше посещать Париж? // Летняя школа по русской литературе. 2016.
Т. 12. № 3. С. 258–265.
3
Дашкова Е.Р. О смысле слова «воспитание» // Дашкова Е.Р. О смысле слова
«воспитание». Сочинения, письма, документы / сост., вступ. ст., примеч. Г.И. Смагиной. СПб., 2001. С. 125.
4
О всеобщей и последней цели воспитания и о частях его. С. 294.
378
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
в утробе матери. Соответственно, пафос дискуссий о физическом
воспитании направлен во многом на дисциплинирование семейного
быта, домашних практик, которые критикуются как противоречащие
современным научным представлениям, как предрассудки и суеверия. Одним из таких предрассудков, например, признается практика
тесного пеленания младенцев, которая мешает их «естественному»
стремлению к движению, тогда как слишком теплые одежды вызывают «ненатуральный пот и горячку». Подержание телесного здоровья
и крепости рассматривается не только как ценное само по себе, но
и как необходимое условие здоровья нравственного. Как поясняет
Дашкова, физическое здоровье есть не только залог долголетия, но
и способствует «к большим предприятиям, геройским подвигам и к
непоколебимой твердости в предпринятом; ибо трудно себя ласкать
надеждою от истощенного и слабого тела увидеть действия великого
духа»1.
Воспитание нравственное в рамках этих представлений предусматривает, разумеется, формирование образцовых подданных, которым предписаны любовь «к правде и Отечеству, почтение к законам
церковным и гражданским» и прежде всего привычка «к благосклонности и к благоразумному повиновению»2. Характерно, однако, что,
отзываясь на сочинение Дашковой, Екатерина II просит ее также
разъяснить и «прямой смысл слова чувствительность». Как тут же
объясняет сама императрица, «благородная или похвальная чувстительность есть не что иное, как внутренний в душе и совести нашей
монитор (увещатель), который остерегает нас противу поступков или
слов, кои могут кому-нибудь нанести зло или оскорбление»3. Способность вообразить ущерб или обиду, причиняемую другому нашим поступком, осознать собственную вину и почувствовать стыд оказывается здесь ключевым регулятором поведения и основой отношений
в социуме.
Эти же принципы задают и параметр индивидуального педагогического экспериментирования в дворянских семьях, особенно заметного на фоне нарастающих стандартизации и огосударствления образования в конце XVIII в. Программы обучения, разрабатываемые
представителями элиты для своих детей, становятся важным явлением общественной мысли еще в начале столетия, когда они могут
принимать форму и развернутых трактатов в жанре «поучения отца
1
Дашкова Е.Р. О смысле слова «воспитание». С. 125.
2
Там же. С. 124.
3
Цит. по: Там же. С. 386.
Глава 6. Наука – знание – образование 379
сыну», составляемых самим родителем, и более лаконичных программ, вырабатываемых в диалоге с потенциальными наставниками
или иными экспертами. Зачастую такие программы могут впечатлять
своей амбициозностью. Так, «План обучения молодой девицы благородного происхождения», который Я.Я. Штелин составил в 1772 г.
для графа И.Г. Чернышева, предусматривал широчайший набор
предметов, начиная от «sciences naturelles» (включая «cosmologies,
or connaissance des systèmes des mondes», «astronomie, géographie
naturelle et matematique» и прочее) и до «droit de nature et des gens»,
«la morale ou le devoirs de lʼhomme» и «lʼoeconomie»1. Примечательно, что, несмотря на наличие в нем таких «мужских» предметов, как
естественные науки и право, это именно план обучения благородной
девицы – тема, которая становится все более важным предметом отдельной рефлексии в общественной мысли. Когда княгиня Дашкова
под маской анонимной читательницы опубликовала в 1783 г. в журнале «Собеседник» свои размышления о воспитании, Екатерина II,
также под маской простой читательницы, вступила с ней в диалог,
призвав дополнительно прояснить некоторые моменты, в частности,
различия в воспитании «полу женского и полу мужского»2.
С одной стороны, распространение индивидуального педагогического экспериментирования отражает установившееся в общественной мысли представление о воспитании детей как о патриотическом
долге. С другой, оно становится отчасти и неизбежным в контексте
планирования все более популярных среди аристократии образовательных путешествий по Западной Европе: родители или опекуны
должны согласовать или даже разработать программу путешествия,
а затем контролировать ее реализацию через весьма подробную переписку и с самим молодым человеком, и с сопровождающим его наставником; подобная переписка оказывается ценнейшим источником и по истории образования, и по интеллектуальной и культурной
истории в целом3. Наконец, проявляются здесь и укоренение в среде
русской элиты новой, «буржуазной» модели семьи, предполагающей
необходимость «дружеского» контакта с детьми, наставления через
общение и игры с ними. Личное участие родителей в воспитании детей описывается как их долг, тогда как родители, передоверяющие
эту задачу «мадамам» и «гофмейстеринам» становятся предметом
1
ОР РНБ. Ф. 871. Д. 35. Л. 1–4.
2
Цит.: Дашкова Е.Р. О смысле слова «воспитание». С. 386–387.
3
Берелович В. Европейские образовательные путешествия русских аристократов // Идеал воспитания дворянства в Европе: XVII–XIX вв. / науч. ред. И.И. Федюкин, В. Ржеуцкий. М.: НЛО., 2018, С. 410–444.
380
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
критики на страницах журналов. Характерным памятником в этом
отношении оказывается инструкция, составленная Екатериной II
для воспитания ее внуков, великих князей Александра и Константина Павловичей. В русле новейших теорий здесь уделяется внимание
и «воспитанию чувств», и физико-гигиеническим аспектам: «здравое
тело и умонаклонение к добру составляют все воспитание». Предписанные императрицей нормы предусматривают и необходимость
простой пищи и простой, не сковывающей движения одежды, привыкание к прохладной температуре, купанию в реке, частому мытью ног
холодной водой и посещению парной и проч.; здесь же мы встречаем
и апологию детских игр («разнообразие упражнения и свободность
в упражнении детям всегда приятны и питают в них веселость нрава»), и призывы к обучению через возбуждение любопытства, и прочие элементы «естественного воспитания». Хотя Екатерина и декларирует, что воспитание должно соответствовать социальному статусу
воспитуемого («всякое доброе воспитание учреждено быть должно,
смотря на того, кому оное дается»), среди главных качеств, ожидаемых от ее внуков, с учетом их «высокого рождения», она называет
два: «справедливость» и «любовь к ближнему». Программа воспитания наследника престола оказывается, по сути, идеальной программой воспитания частного человека1.
6.2. Естественнонаучное знание в России
в первой половине XVIII в.
В своем «Слове на похвалу блаженныя и вечнодостойныя памяти Петра Великого», произнесенном несколько месяцев спустя после смерти первого российского императора, Феофан Прокопович,
один из наиболее близких к Петру в последние годы идеологов его
реформ, в числе главных заслуг покойного перед отечеством – сразу
после его военных побед! – назвал распространение наук, которых до
этого русский народ совершенно не знал. «Что же рещи о арифметике, геометрии и прочих математических искусствах, которых ныне
дети российскии с охотою учатся, с радостию навыкают и полученные показуют с похвалою! Тыя прежде были ли? Не ведаю, во всем
государстве были ли хотя один цирклик, а протчаго орудия и имен не
1
Собственноручный именной указ и наставление имп. Екатерины II ген.-аншефу
Николаю Ивановичу Салтыкову о воспитании великих князей Александра и Константина Павловичей // СИРИО. Т. 27. СПб.: Тип. Императорской Академии наук, 1888.
С. 301–330.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]