Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 6. Наука – знание – образование 391
обращать»1. Сугубо соображениями пользы диктовалась и предложенная в регламенте иерархия наук. В первый класс, вероятно, под
впечатлением от успехов экспедиций предыдущих десятилетий,
выделялись астрономия и география, поскольку «польза непосредственно та от них, что мореплаватели будут искуснее в государстве»
и смогут описывать известные и «изобретать» новые земли. Вторым классом был назван «физический», составленный из ботаника,
анатомика и химика. Академикам третьего класса предписывалось
«упражняться в экспериментах и в распространении нижних (прикладных. – О. Р.) частей математики»2 и обеспечении технических
нужд военного дела, государственного управления и экономики.
Престиж математики как умозрительной дисциплины по сравнению
с Уставом 1724 г. значительно снизился, и даже академик «высшей
математики» должен был заниматься преимущественно исследованием «вещей натуральных и художественных». При этом академикам
прямо запрещалось выступать экспертами за пределами своей предметной области и вмешиваться в дела чужих для них наук.
В отличие от одноименных европейских структур Петербургская
Академия создавалась в обществе, которое лишь недавно познакомилось с наукой европейского типа и только приступало к его освоению. Многие современники высказывали сомнения в том, возможно
ли в России вообще подобное сообщество интеллектуалов, ставящее
перед собой задачу приращения нового знания, и не следует ли заменить его образовательными структурами более скромного уровня.
Василий Никитич Татищев в законченном в 1740 г. «Разговоре дву
приятелей о пользе науки и училищах» сравнивал Академию с мельницей, а учебные заведения разного уровня с каналами, которые подводят к ней воду, признавая, что пока эти каналы не прорыты, мельница обречена простаивать3. Первый президент Академии Лаврентий
Лаврентьевич Блюментрост в своем проекте, одобренном Петром,
обращал внимание на то, что «ибо хотя чрез оную [Академию] художествы и науки в своем состоянии производятся и разпространяются, однакожде оные не скоро в народе розплодятся, а при заведении
универзитета – и меньше того, ибо когда розсудишь, что еще прямых
школ, гимназиев и семинариев нет, в которые бы младые люди началом обучиться и потом выше градусы наук возприять и угодными
1
Регламент Академии наук и художеств в Санкт-Петербурге, 1747 г. // Уставы
Академии наук / отв. ред. Г.К. Скрябин. М., 1975. С. 40–61. Здесь С. 41.
2
Там же. С. 44.
3
Татищев В.Н. Избр. произведения. С. 101.
392
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
себя учинить могли, то невозможно, дабы при таком состоянии универзитет некоторую пользу учинить мог»1.
В то время как многие европейские академии и прежде всего Лондонское Королевское Общество возникали как неформальные и потому независимые объединения частных лиц или во всяком случае
были обязаны своему успеху в первую очередь авторитету составлявших их ученых и их горизонтальным связям между собой, Петербургская Академия с первого дня своего существования была в административном, финансовом и репутационном отношении полностью
зависима от государства и лично императора, что порой ставило ее
в уязвимое положение. По свидетельству секретаря прусского посольства И. фон Фоккердодта, сенаторы в первые послепетровские
годы «считали ее бесполезным и плохо обдуманным делом, не приносящим пользы стране»2. Испытанием для Академии стал временный переезд в 1728 г. императорского двора в Москву, что имело
следствием отъезд большинства потенциальных воспитанников академических учебных заведений. Лишь в 1730-х гг. были восстановлены тесные связи Академии с двором, обеспечивавшие ей уникальное
положение в административной структуре государственного управления. Эта связь постоянно актуализировалась в академических
одах – стихотворных обращениях от лица Академии, этого «Парнаса
при Неве», к императрице Анне Иоанновне3. Кроме того, сотрудники
Академии принимали активное участие в техническом сопровождении придворных праздников, например в устройстве фейерверков4.
Служили академики и нуждам текущего государственного управления, получая приглашения для проведения экспертизы новых способов монетной чеканки, приведения в порядок системы мер и весов,
освидетельствования новоизобретенных механизмов5.
Помимо того, Академия, состоявшая первоначально почти исключительно из приглашенных иностранцев, предлагала российскому
обществу новую систему социальной организации, основанной, во
всяком случае, номинально, на сотрудничестве равных членов, чей
1
ПСЗРИ. Т. 7. С. 221.
2
Фон Фоккеродт И. Россия при Петре Великом // Чтения в Императорском Об-
ществе Древностей Российских. М., 1874. Кн. 2. С. 102.
3
Об «академической оде» 1730-х гг. и ее топике см.: Погосян Е.А. Восторг русской
оды и решение темы поэта в русском панегирике 1730–1762 гг. Тарту, 1997. С. 70–76.
4
См., в частности, историографическое сочинение одного из сотрудников Академии: Штелин Я. Краткая история искусства фейерверков в России // Записки Якоба
Штелина об изящных искусствах в России. М., 1990. Т. 1. С. 238–272.
5
См.: Копелевич Ю.Х. Основание Петербургской Академии Наук. С. 171–175.
Глава 6. Наука – знание – образование 393
статус определялся их научными заслугами, а не происхождением
или чином. Все важные вопросы функционирования Академии должны были решаться в обсуждениях на общих собраниях (ассамблеях)
действительных членов. На них же заслушивались доклады об изысканиях академиков. Такая форма самоуправления и организации
обмена знанием отсылала, с одной стороны, к идеалам свободного
общения на ассамблеях петровского времени, а с другой – к принципам коллегиальности и коллективной ответственности, положенным
в основу функционирования государственного аппарата. Возможно,
известная автономия Академии отдавала дань европейским университетским традициям, хотя на деле университет при ней так и не был
основан, а социальных предпосылок к ее реальной независимости от
правительства не было1. Декларируемые представления об Академии
как корпорации интеллектуалов, равных друг другу в служении монарху и общественной пользе, были, однако, далеки от реальности
и не смогли предотвратить ни многочисленных конфликтов академиков между собой, ни фактического захвата реальной административной власти в Академии ее бессменным секретарем Иоганном Даниэлем Шумахером2. С другой стороны, именно эта централизация
власти в Академии, возможно, повысила эффективность ее деятельности как научной, так и просветительской.
Для служения государственной «пользе» и «славе» Академией
была предложена широкая и в значительной степени осуществленная программа научных исследований. Еще при Петре были начаты
крупномасштабные геодезические и картографические измерения,
призванные, с одной стороны, служить государственной «пользе»,
помогая установить административный контроль над обширной империей, с другой – упрочить «славу» русской науки, внеся, помимо
прочего, вклад в решение фундаментального вопроса о точной форме Земли3. Эти исследования были продолжены Великой Северной экспедицией 1730-х – начала 1740-х гг., в ходе которой впервые
в истории русской науки была выполнена комплексная программа
исследований в области географии, биологии, истории и этнографии
в Сибири и на Тихоокеанском побережье. Помимо своего прямого
научного значения, экспедиция впервые вовлекла в проведение научных исследований, пусть в качестве младшего персонала или нерегулярных сотрудников, большое число русских людей на местах,
1
Там же. С. 110–112.
2
Там же. С. 112–135.
3
См.: Невская Н.И. Петербургская астрономическая школа. С. 28.
394
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
предоставив им доступ к новейшим научным инструментам и методам и воспользовавшись их личным опытом и знаниями.
Еще одной задачей Академии было распространение научного знания и просвещение русского общества. Широкомасштабная
программа издания книг, посвященных математике, астрономии,
физике и иным наукам или носивших прикладной технический характер, была осуществлена еще при Петре, но результаты ее носили
двойственный характер1. Именно для печати такого рода книг был
изобретен гражданский шрифт, внедрение которого носило символический характер2. Большая часть подобных книг издавалась по государеву указу и на государственные средства, но участие частных типографий также не было редкостью. Эти печатные издания, однако,
не пользовались спросом, а их выпуск вел к существенным издержкам, что было одной из причин резкого свертывания государственной
программы светского, в особенности научно-технического, книгопечатания сразу после смерти Петра3. Во второй половине 1720-х –
1730-х гг. Академия, получив контроль над светским книгопечатанием, возобновила выпуск подобной литературы уже в меньшем объеме, но руководствуясь более продуманной и унифицированной политикой отбора публикуемой литературы.
Трансляция нового знания требовала нового языка, который,
как и язык общественно-политического дискурса, формировался
в значительной степени за счет переводов. Московские переводчики
XVII в. накопили некоторый опыт обращения с иноязычными научно-техническими текстами, но их метод, основанный на максимально
точной передаче оригинала, подвергался критике в последующие десятилетия. Яков Брюс, редактировавший русский перевод «Артиллерии» Зигмунда Брауна, вышедший в 1709 г., признавался, что «принужден чуть не каждую строчку переписывать», чтобы сделать текст
понятным предполагаемому читателю4. В 1724 г. Петр в специальном
1
См.: Быкова Т.А., Гуревич М.М. Описание изданий, напечатанных при Петре I. Сводный каталог. Т. 2. М.; Л., 1958; Луппов С.П. Книга в России в первой четверти XVIII в. Л., 1973; Данилевский В.В. Русская техническая литература первой четверти XVIII в. М., 1954; Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in
Russia, 1700–1800. Princeton, 1985. P. 17–40.
2
См.: Живов В.М. Азбучная реформа Петра I как семиотическое преобразование // Семиотика пространства и пространство семиотики / под ред. Ю.М. Лотмана.
Тарту, 1986. С. 54–67.
3
Marker G. Publishing, Printing, and the Origins of Intellectual Life in Russia.
P. 39–40.
4
Цит. по: Пекарский П.П. Наука и литература в России при Петре Великом. Т. 1.
С. 293.
Глава 6. Наука – знание – образование 395
указе, предписывавшем подготовку переводчиков «особливо для
художественных (технических и научных. – О. Р.) книг», указывал,
что такие переводчики должны в совершенстве овладеть как русским
и иностранными языками, так и «художествами», в число которых
входили «математическое хотя до сферических триангулов, хирургическое, архитектур, циилис, анатомическое, ботаническое, милитарис
и прочия тому подобныя»1. Еще раньше Петр настаивал, что переводчикам следует «выразить сенс (смысл. – О. Р.), а не хранить речь
от речи»2.
Вопрос переводов не утратил своей актуальности и в академический период. В 1728 г. появляются первые переводы учебников по
математике, предназначенных для обучения юного императора Петра II, над которыми работали иностранные академики, а переводили
русские сотрудники3. В 1730 г. поэт и дипломат Антиох Кантемир заканчивает сделанный по собственной инициативе перевод «Разговоров о множестве миров» Фонтенеля, опубликованный, правда, лишь
десятилетие спустя. В собственном предисловии к этому труду, популяризировавшему ньютоновскую физику и основанную на ней гелиоцентрическую картину мира, Кантемир, признавал, что «мы до сих
пор недостаточны в книгах филозофских... потому и в речах, которые
требуются к изъяснению тех наук»4, но сам внес заметный вклад и в
становление языка русской натурфилософии и своими объемными
примечаниями к сочинению Фонтенеля в формирование стандартов русской научной книги. В целом же терминологию математики
и естественных наук в России середины XVIII в. можно считать уже
в значительной степени оформившейся5, хотя для собственно научных, а не учебных или популярных работ в Академии продолжали
использоваться немецкий язык и латынь.
Рассуждения вокруг бытования естественных наук в России,
разумеется, не ограничивались лишь академическими дискурсами
1
ПСЗРИ. Т. 7. С. 217.
2
Цит. по: Кутина Л.Л. Формирование языка российской науки. С. 6.
3
Сокращение математическое ко употреблению его величества императора всея
России. СПб., 1728. См.: Лавринович М.Б., Смагина Г.И. Учился ли император Петр II.
С. 130.
4
Разговоры о множестве миров господина Фонтенелла, парижской академии секретаря, с французского перевел и потребными примечаниями изъяснил Князь Антиох Кантемир в Москве 1730 году. СПб., 1730, цит. по: Издание под ред. П.А. Ефремова.
СПб., 1868. С. 1.
5
См.: Кутина Л.Л. Формирование языка русской науки; Она же. Формирование
терминологии физики в России. Период предломоносовский. Первая треть XVIII века.
Л., 1966.
396
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
«пользы» и узко понимаемой государственной необходимости. «Познание [природы]... в разных случаях к разсуждению всяких предприятий зело потребно, во многих полезно, а во всех приятно суть», –
отмечалось во введении к проекту обучения Петра II1. «Приятной»
наука должна была стать и для подданных монарха. Намерение
служить «к пользе и удовольствию» читателя выражалось в 1729 г.
в предисловии к первому выпуску «Ведомостей» – официального
периодического издания Академии2. Образование через развлечение
образованных слоев общества было целью и публичных мероприятий, устраивавшихся Академией в 1730-х гг., от открытых лекций
и демонстраций физических опытов и приборов, в том числе при императорском дворе3, до уже упоминавшегося участия в организации
государственных торжеств.
Именно дихотомия потребностей регулярного государства
и культурного развития частных лиц определили направление мысли
в двух текстах, подводящих своеобразный итог развитию естественнонаучного знания как социального феномена в первой половине
XVIII в.4 Оба они представляют собой речи, прочитанные на общих
ассамблеях Академии и предлагают попытки рефлексии относительно некоторых пунктов регламента 1747 г. Первая из них была составлена в 1749 г. Михаилом Васильевичем Ломоносовым, занимавшим
в Академии с 1745 г. место профессора химии. Начав с похвалы царствующей императрице и ее отцу в особенности за покровительство
в России наукам, Ломоносов подчеркнул роль знания для государства и каждого из его подданных: «Нет ни единаго места в просвещенной Петром России, где бы плодов своих не могли принести науки; нет ни единого человека, которой бы не мог себе ожидать от них
пользы»5. Различие областей практического применения отдельных
наук, от астрономии до медицины, как бы оправдывало в глазах Ломоносова и его слушателей жесткую институциональную структуру
Академии. Некоторым исключением могла служить математика, которой «управляются» все остальные науки, но ей отводилась скорее
1
Цит. по: Лавринович М.Б., Смагина Г.И. Учился ли император Петр II. С. 166.
2
Цит. по: Iosad A. «Sciences Strange and Diverse…» P. 134.
3
См., например: Райков Б.Е. Очерки по истории гелиоцентрического мировоззре-
ния в России. С. 135.
4
Подробнее о сопоставлении речей М.В. Ломоносова и С.П. Крашенинникова см.:
Iosad A. «Sciences Strange and Diverse…». P. 238–240.
5
Ломоносов М.В. Слово похвальное Ея Величеству, государыне императрице Елисавете Петровне, самодержице Всероссийской, говоренное ноября 26 дня
1749 года // Ломоносов М.В. Полн. собр. соч. / гл. ред. С.И. Вавилов. М., 1959. Т. 8.
С. 235–271. Здесь С. 252.
Глава 6. Наука – знание – образование 397
служебная роль1. Отдельного упоминания заслуживает трактовка
Ломоносовым положения регламента 1747 г. о занятии со временем
освободившихся вакансий академиков-иностранцев местными уроженцами как четко выраженного желания императрицы «видеть Российскую Академию из сынов Российских состоящую»2 – выпад, направленный, вероятно, против некоторых из его иностранных коллег.
Степан Петрович Крашенинников, прославившийся своими географическими и этнографическими исследованиями в Сибири и на
Камчатке, произнес свою «Речь о пользе наук и художеств» в сентябре 1750 г., будучи незадолго перед тем утвержден в должности профессора натуральной истории и ботаники. Воздав, как и Ломоносов,
хвалу царствующей императрице, Крашенинников убеждал своих
слушателей в том, что «блаженство и бедность рода человеческого
единственно зависит от разности просвещения разума»3. Плодами
этого «просвещенного разума» Крашенинникову представляются все
дела человеческие и, в частности, все успехи на войне и в мире, которых Россия достигла начиная с петровских времен. Хотя это и противоречит поверхностному взгляду, «теоретическая» и «практическая»
части науки или, в терминах Крашенинникова, «филозофии», невозможны друг без друга, свидетельством чему служит использование
астрономии, географии, математики и иных наук в торговле, на войне
и в мореплавании. Равным образом и эти отдельные науки не могут
существовать друг без друга, и все вместе они служат и удовлетворению человеческих потребностей, и познанию мира, а значит, в конечном счете, познанию замысла Творца. «Польза», «удовольствие»,
чистое знание и религиозное чувство для Крашенинникова оказываются неразделимыми. Такой подход, с одной стороны, как нельзя
лучше оправдывает саму идею академии как института, в котором
следует «об одном приращении наук стараться, от которых исправности зависит и во всем исправность»4. С другой стороны, однако,
он ставил под сомнение жесткое разделение между предметными областями, навязываемое регламентом 1747 г., предлагая взамен более
гибкую систему взаимоотношений в пространстве естественной науки и «философии» вообще.
1
Там же. С. 253.
2
Там же. С. 254.
3
Крашенинников С.П. Речь о пользе наук и художеств, читанная Степаном Крашенинниковым, ботаники и истории натуральной профессором в Публичном Академическом собрании сентября 6 дня, 1750 году // С.П. Крашенинников в Сибири. Неопубликованные материалы. С. 225–241. Здесь С. 227.
4
Там же. С. 235.
398
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
Крашенинников и Ломоносов в известной степени олицетворяли
собой тот путь, который научное знание как социальный феномен
проделало в России в первой половине XVIII в. Они, оба выходцы
из неблагородных семей, доказали, что научная карьера в академическом сообществе открывает возможности для социального роста.
Она не могла бы состояться без интенсивного усвоения иностранных
форм знания, хотя отношения обоих со своими иноземными коллегами и учителями не всегда были безоблачными. Наконец, оба, став
профессорами Академии, оказались активными участниками сложной системы взаимодействий между академиками, государственными институтами и императорским двором, определявшейся соотношением соображений «пользы» и «удовольствия» в представлениях
о роли науки в камералистском государстве. Различие взглядов Ломоносова и Крашенинникова на структуру самого научного знания
отражало известную противоречивость иерархии отдельных дисциплин и границ между ними. Нахождение в определенных сверху институциональных рамках, не учитывавших всей реальной сложности
взаимодействия этих дисциплин между собой с иными областями
знания, продолжало оставаться одной из проблем, мешавших широкому воздействию заимствованного извне научного знания на интеллектуальную жизнь русского образованного общества. Преодоление
этого разрыва стало возможно лишь во второй половине столетия.
Глава 7
Народные представления о власти
ачиная разговор о народных общественно-политических
представлениях в XVIII в., необходимо уточнить, о пред-
Н
точниках они отразились и какие аспекты данных представлений будут рассмотрены в работе.
ной главе будут обозначаться представители социальных низов, к которым в первую очередь следует отнести крестьян, городские низы
и прочие непривилегированные, податные группы населения Российского государства. Тем не менее сюда же следует отнести и представителей некоторых неподатных групп населения, например рядовое
казачество, которое по своему культурному, да и социальному уровню, стояло ближе, скажем, к крестьянам, чем к их владельцам. Достаточно вспомнить, что не дворяне, а крестьяне и прочие выходцы
из социальных низов принимали массовое участие в крупнейших народных движениях XVII–XVIII вв. под предводительством С. Разина, К. Булавина и Е. Пугачева, т. е. движениях, инициированных
и возглавляемых казаками1.
но-политические представления, то речь может идти о самых разнообразных текстах. Причем, как мы увидим, иногда в источниках
отражаются не только заявления простолюдинов, но и их поступки,
красноречиво свидетельствующие о тех ценностях, которые исповедовали представители социальных низов. Но все же особо следует
отметить, во-первых, тексты, созданные самими простолюдинами
(челобитные, повстанческие воззвания, изветы и пр.)2, а во-вторых,
ставлениях каких социальных групп идет речь, в каких ис-
Словами «народ», «простонародье» или «простолюдины» в дан-
Что же касается источников, отразивших народные обществен-
1
О сходстве и различиях в мировоззрении и социальной психологии казачества
и других простолюдинов, принимавших участие в народных восстаниях, см.: Усенко О.Г. Психология социального протеста в России XVII–XVIII вв. Тверь, 1995.
С. 42–58.
2
Краткий, обзор письменных источников, созданных самими простолюдинами,
и анализ их информационного потенциала см.: Пушкарев Л.Н. Духовный мир русского
крестьянина по пословицам XVII–XVIII веков. М., 1994. С. 22–23, 24–25.
400
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
источники, созданные простолюдинами, если так можно выразиться, в соавторстве с представителями властей (правда, не всегда понятно, чей вклад в создание этих источников был больше). Имеются
в виду следственные показания простолюдинов, привлекавшихся по
различным политическим делам, т. е. показания, которые зачастую
добывались под давлением со стороны дознавателей1. Впрочем, и источники, созданные по доброй воле представителей социальных низов, не всегда содержали подлинные народные воззрения2. Однако,
несмотря на все эти трудности, историками выработан ряд подходов,
которые помогают отличить подлинные народные общественно-политические воззрения от заявлений, вызванных, к примеру, чисто
тактическими соображениями3.
Из имеющихся в нашем распоряжении источников порой весьма
трудно понять, насколько мысли немногочисленных грамотеев из
простолюдинов, запечатленные в их текстах, были созвучны с настроениями многомилионной массы простонародья. То же самое
можно сказать о мыслях простолюдинов, привлеченных к дознанию
по политическим преступлениям, тем более что процент выходцев
из самой многочисленной группы населения Российского государства – крестьянства, попавших в Тайную канцелярию и Тайную
экспедицию, по сравнению с другими социальными группами был
непропорционально низким4. Таким образом, невозможно сделать,
например, вывод о том, какое отношение к верховной власти в России в XVIII в. – скептическое, индифферентное, благоговейное и т. д.
преобладало среди отдельных социальных групп и народа в целом.
И тем не менее, как я попытаюсь показать, анализ различных заявле-
1
О том, что из себя представлял «роспрос» и «розыск» в XVIII в., подробнее см.:
Анисимов Е.В. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке. М.,
1999. С. 313–464.
2
Так, например, в документах, созданных участниками астраханского восстания
1705–1706 гг., не отразились некоторые слухи и толки о Петре I, циркулировавшие
в повстанческой среде. Подробнее об этом см.: Трефилов Е.Н. Слухи и толки о государе в среде участников Астраханского бунта (1705–1706): сравнительный анализ воззваний и расспросных речей // Вестник Тверского гос. ун-та. 2007. № 25 (53). С. 49–65;
Он же. Представления о царской власти участников народных бунтов Петровского
времени. Дис. ... канд. ист. наук. М., 2010. 125–141, 149–154.
3
Об этих подходах и о применении их на практике при анализе отношения простолюдинов к верховной власти в петровское время см.: Trefilov E.N. Proof of Sincere Love
for the Tsar: Popular Monarchism in the Age of Peter the Great // Kritika: Explorations in
Russian and Eurasian History. 2017. Vol. 18. No. 3. P. 461–485.
4
Подробнее о социальном составе привлеченных Тайной канцелярией и Тайной экспедицией по политическим делам, см.: Эйдельман Н.Я. Грань веков. М., 1986.
С. 106–107; Курукин И.В., Никулина Е.А. Повседневная жизнь Тайной канцелярии.
М. 2008. С. 339–341.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]