Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 261
ники по заковывании их в «твердые ножные кандалы» должны быть
оставлены в названных областях для работы на казенных заводах1.
К ноябрю 1751 г. Сенат получил запросы от Новгородской, Воронежской и Нижегородской губернских канцелярий о том, куда
ссылать приговоренных к смертной казни женщин, которых в Новгороде после отправки в Рогервик 88 колодников-мужчин осталось
5 человек, а в Нижнем Новгороде – 24. По постановлению Сената
женщины-преступницы должны были собираться в губернских канцеляриях, а в Москве – в Сыскном приказе и отправляться в Сибирь
«на житье»2. Этот указ был подтвержден в июне 1753 г.3 В январе
1757 г. Сенат посчитал необходимым уточнить правила ссылки для
женщин, приговоренных к высшей мере наказания. После «жестокого» наказания кнутом их предписывалось ссылать в Нерчинск,
однако без вырезания ноздрей и клеймения, т. к. из «отдаленных
в Сибири мест побегов и воровства чинить не могут»4. В июне 1753 г.
были окончательно определены места ссылки для осужденных на натуральную смертную казнь (еще раз повторялось предписание ссылать их в Рогервик «на тяжкие работы») и осужденных на политическую смерть (в Сибирскую, Астраханскую, Оренбургскую губернии
«в казенные работы»). До этого местом их ссылки была Астраханская
Рыбная контора5. Указы настоятельно предписывали дифференцировать наказания для приговоренных к натуральной, политической
казни и вечной каторге. Первых, «клейменных», предписывалось
употреблять «в тяжелую всегдашнюю работу», вторых – «в другую
работу» (подразумевалось более легкую), а третьих – в сравнении
с первыми двумя «с облегчением, т. е. с выключением праздничных
и воскресных дней, чтобы оные по винам их в тех работах сравнены
не были»6.
«Инструкция главным сыщикам» представляет интерес еще и потому, что в ней, как представляется, нашли свое отражение новые социально-политические стремления дворянского сословия, проявившиеся во всеобщих претензиях к существующим формам правового
регулирования и касавшиеся в данном случае вопроса применения
пытки. В соответствии с пунктом 3 названной инструкции, помимо
вынесения смертных приговоров, Сенат должен был санкциониро-
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. XIII. № 9975.
2
Там же. № 9911.
3
Там же. №. 10113.
4
Там же. Т. XIV. № 10686.
5
Там же. Т. XIII. № 9875, 9879.
6
Там же. Т. XIV. № 10305.
262
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
вать возможность использования пытки в делах дворян и офицеров,
пойманных по подозрению в разбое и грабеже: «По следствию и розыску дойдут до пытки же, в чем они виновны о винах их, не производя пыток, присылать… выписки… в Сенат… и ожидать на то указу, а до
того времени держать их под крепким караулом»1.
Это было уже не первое постановление, регулировавшее область
применения пытки при ведении следствия. Указом от 9 января 1752 г.
пытка была запрещена во вновь присоединенных шведских губерниях, «ибо де пытка во всей земле по тамошним правам запрещена»2.
В 1751 и 1753 гг. в корчемных делах пытка была заменена на пристрастные допросы с использованием кошек и плетей3. Однако именно в «Инструкции главным сыщикам» достаточно четко наметилась
тенденция изъятия высших сословий из применения к ним подобного рода судебных доказательств.
Сходный взгляд на процесс допроса и пытку присутствует и в составленной Уложенной комиссией 1754–1766 гг. второй книге проекта нового уложения «О розыскных делах и какие за разные злодейства и преступления казни, наказания и штрафы положены».
Принципиальной особенностью разработанного этой комиссией
проекта уголовного уложения было смещение приоритета при ведении следствия с необходимости «доказания» вины через собственное
признание приводного на «сыск» самой истины и того, «что к его
оправданию… или облегчению служить может». В соответствии
с этим судьям предписывалось действовать не методами запугивания
подследственного при первых допросах, а «выведывать» суть дела
через другие доказательства: «и для того им на приводного, прежде
времени, не кричать, ниже его при первом начале пыткой стращать
или побоями до него касаться» (гл. 5, п. 4).
Всего было выделено 6 видов доказательств: четыре в соответствии с Воинскими процессами Петра I (собственное признание,
письменное доказательство, свидетели, очистительная присяга), два
добавлены Комиссией (обыск, пристрастный расспрос и пытка)4.
При этом пункт 2 главы 6 «О разных родах доказательств» объявлял,
что, хотя собственное признание «есть лучшее всего света свидетельство, однако ж по розыскным делам на одном таковом признании
утверждаться не можно», что автоматически отодвигало пытку как
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. XIII. Т. XIII. № 10650 (п. 3).
2
Там же. № 9923.
3
Там же. № 9920 (п. 8); 10072 (п. 8); 10073 (п. 7).
4
Проекты Уголовного уложения. 1754–1766 гг. С. 18.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 263
основное средство получения собственного признания обвиняемого
на второй план. Это отразилось и во второй редакции пункта 6 названной главы. В случае упрямства подследственного и отказа давать
показания предписывалось сначала увещевать его «всяким мерами»
и только, если «по-прежнему упрямиться будет», был возможен пристрастный расспрос, а уже затем пытка, да и то только по подозрениям в «тяжких» преступлениях и злодействах1.
Пункт 1 главы 7 «О пытке» квалифицировал ее как «чрезвычайное средство к сысканию истины», которое запрещалось употреблять
«без крайней нужды» и которая «без всякого свидетельства и улики»
не могла быть достаточным доказательством (п. 1 гл. 3)2. К пытке
можно было прибегать только в делах по таким преступлениям, за
которые следовала «смертная казнь и политическая смерть и вечная,
с вырезанием ноздрей, в каторжную работу ссылка»3. При расследовании всех остальных противоправных деяний пытку предполагалось заменить пристрастным расспросом или даже очистительной
присягой, «дабы чрез то средство к сысканию истины не превзошло
бы тяжестью самого наказания». Таким образом, в проекте впервые
утверждался принцип, согласно которому тяжесть пытки не могла
превосходить тяжести предполагаемого наказания. По мысли составителей Уложения, регламентации области применения пытки должно было служить и максимально подробное перечисление дел, в которых она могла считаться законной, а в которых заменялась допросом
с пристрастием. Этому был посвящен достаточно обширный пункт 3
главы 7, предписывавший, когда пытать, а когда ограничиться только
очистительной присягой или расспросом в делах об убийствах, воровствах, кражах и т. д.
4
Соблюдению законности при проведении процесса должно было
служить и законодательное определение трех степеней «генеральных
подозрений», а также так называемых прилик, или особых обстоятельств, которые должны были подтверждаться двумя «безпорочными» свидетелями, и в зависимости от своей важности и возможных
сочетаний приводили подследственного к пытке. Составители проекта предприняли попытку учесть максимальное количество возможных обстоятельств и дел: нахождение задержанного на месте преступления, его отношения с жертвой, наличие орудий преступления,
1
Там же. С. 16.
2
Там же. С. 5.
3
Там же. С. 27.
4
Там же. С. 27–29.
264
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
«разнь» в показаниях и т. д. К примеру, если задержанный сознается
в совершении преступления при первом допросе, однако затем откажется от своих показаний, мотивируя это «страхом или другой какой
причиной», и обстоятельства дела будут говорит о его невиновности,
«то в таких случаях не пытать» (п. 2–8 гл. 8)1.
Еще одним значительным нововведением проекта было реформирование самого пыточного процесса посредством трех градусов
(во второй редакции двух) пытки, применявшихся в зависимости
от тяжести содеянного: «1) подъем на дыбу, 2) подъем с стряской
без огня, 3) с стряской огонь…»2 (отсутствовал во второй редакции).
При расследовании дела предполагалось проводить три пытки. При
первой пытать первым «градусом», при второй и третьей вторым
или третьим в зависимости от состава преступления, а также физического состояния пытаемого. Применение пытки ограничивалось
также возрастом (для стариков старше 70 лет и детей от 10 до 15 лет
пытка заменялась пристрастным расспросом с батогами и розгами,
дети младше 10 лет вообще освобождались от любых видов допросов
с принуждением3), полом (женщины подвергались только 1-му градусу пытки, исключение делалось для беременных до родов)4 и состоянием здоровья подследственного (изымались больные до выздоровления и безумные)5.
В уголовно-правовой доктрине проекта и уголовном законодательстве второй половины елизаветинского царствования прослеживается четкая тенденция узаконения сословно-привилегированного
смысла репрессии, явившаяся следствием попытки законодательного закрепления сословного статуса дворянства. В соответствии с первой редакцией проекта правом безусловного изъятия от пытки и пристрастных расспросов пользовались представители «первых осьми
классов», кроме важнейших государственных дел «по первым двум
пунктам». Для всех остальных классов, а также «знатного шляхетства» список преступлений, влекших за собой пытку и пристрастные
допросы, был расширен и включал в себя также предумышленное
убийство, отраву, разбой, грабеж, поджог, «денежное воровство». Во
второй редакции изъятие предусматривалось для дворян, «состоящих в классах» вообще, а также для купцов первой гильдии6.
1
Проекты Уголовного уложения. 1754–1766 гг. С. 32–35.
2
Там же. С. 46.
3
Там же. С. 29.
4
Там же. С. 47.
5
Там же. С. 29.
6
Там же. С. 27–30.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 265
Для дворян предусматривались определенные поблажки и при
первом допросе. Пункт 3 главы 5 «О распросе» предполагал возможность осмотра и раздевания подозреваемого для выяснения,
«не был ли уже в катских руках», только для «подлых людех», четко
прописывая, что «в разсуждении других судьям надлежит то отменить». Их можно было спрашивать только «о их летах и не были
ли прежде сего в каких штрафах». Принцип посословности присутствовал и при смягчении наказаний в случае добровольного
признания подследственного. Если за совершенное преступление
полагалась смертная казнь, то сознавшиеся дворяне, «состоящие
в рангах», и купцы первой гильдии подлежали лишению всех чинов
и ссылке «для вечного житья в сибирские городы». Для представителей всех остальных сословий в качестве наказания фигурировали
плети и вечная ссылка в «дальние» сибирские города в казенную
работу. Вечная ссылка с вырезанием ноздрей для «имеющих ранги»
заменялась лишением чинов на год, для не имеющих чинов дворян
и купцов первой гильдии – тюремным заключением также на год,
а по его отбытии – полугодовым монастырским покаянием. Лица
податных сословий после наказания кошками должны были ссылаться «на вечное житье» в Сибирь. Кнут для дворян, имеющих чин,
заменялся его лишением на год, для не состоящих в чинах и купцов
первой гильдии – годовым содержанием «в канцелярии под караулом». Представителей всех остальных сословий ожидали батоги
(п. 2 гл. 6)1.
Важной особенностью уголовно-правовой доктрины проекта
«О розыскных делах» стала фактическая отмена телесных наказаний для высших сословий, явившаяся следствием общего применения к уголовному закону общих социально-правовых начал проекта уложения, наиболее четко оформленных в его третьей книге
«О состоянии подданных вообще». Пункт 15 главы 22 «О дворянах
и их преимуществах» третьей книги проекта предусматривал широкое изъятие дворянского сословия из общеуголовных санкций.
Дворян, но только владеющих недвижимым имением, запрещалось
арестовывать без санкции суда, подтверждающей их виновность
в совершении преступления. Исключение делалось в случае поимки
дворянина на месте преступления или привода его с поличным. Дворянское сословие освобождалось от всех видов пытки, пристрастных расспросов и «их природе неприличных» наказаний, т. е. кнута,
плетей, кошек и батогов. Дворянин не мог быть сослан, а его имение
1
Там же. С.18.
266
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
подлежало конфискации только за «казенные долги или по партикулярным делам»1.
Одним из важнейших актов царствования Петра III, коренным
образом изменившим судебную систему, является манифест «Об
уничтожении Тайной канцелярии» от 21 февраля 1762 г. Объявляя,
что «ненавистное изражение, а именно: слово и дело, не долженствует значить отныне ничего» и, предусматривая «полицейское»
наказание за его произнесение, указ мотивировал запрещение необходимостью укрепления общей законности посредством пресечения
возможностей «злым, подлым и бездельным людям… протягивать
вдаль заслуженные ими казни и наказания», а также необходимостью
защиты «невинных людей от напрасных арестов, а иногда и самых
истязаний»2. Манифест, однако, не уничтожал доноса как такового,
а только регламентировал практику его подачи. В том случае, если
действительно было что донести «по первому или второму пункту»,
доноситель должен был обратиться в «ближайшее судебное место
или же к ближайшему же воинскому командиру» и представить письменное заявление. Возможность словесного доноса предусматривалась только для безграмотных людей.
Система не была такой прозрачной, как может показаться на
первый взгляд. Если донос подавался «всякого звания подлым» человеком – солдатом, матросом, «господским человеком», крестьянином, бурлаком, фабричным мастеровым, то, чтобы избежать «клеветы и всяких коварных вымышлений» против его «начальников,
господ или неприятелей», доносителя надлежало немедленно взять
под стражу и подвергнуть допросу. Основная цель допроса состояла
в выяснении того, знает ли он «прямую силу помянутых двух пунктов», если да, то такого предписывалось «спрашивать тотчас, в чем
самое дело состоит». Незнание того, какие дела подпадают под первые два пункта, освобождало доносителя от всякой ответственности,
поскольку он «вреда никому не сделал». В том случае, если донос не
сопровождался достаточными уликами и свидетельскими показаниями, что увеличивало вероятность его ложности, содержание под
стражей для доносителя продлевалось на два дня и было достаточно
строгим – «без еды и пищи». По его отбытии, в случае упорствования
в своих показаниях, доносителя направляли либо в Петербург, либо
в «ближайшую Губернскую канцелярии», где дело должно было раз-
1
Проект нового Уложения, составленный Законодательной комиссией 1754–
1766 гг. Ч. III: О состоянии подданных вообще // под ред. В.Н. Латкина. СПб., 1893.
С. 182.
2
ПСЗРИ.Собрание I. Т. XV. № 11445.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 267
бираться, но и это, подчеркивалось особо, «без пытки». До окончания
следствия по доносу человек, на которого он был подан, оставался
на свободе. Его арест, а также взятие «под крепкий караул» свидетелей становились возможными только в случае «правоты» доноса.
По окончании разбирательства дела, которое теперь было передано
в ведение местной администрации, ведомость отправлялась в Тайную экспедицию Сената, которая издавала соответствующий указ.
«По всей строгости законов» должны были наказываться податели
ложных доносов. Однако наказание дифференцировалось в зависимости от того, на каком этапе следствия доносчик сознавался в своих
клеветнических намерениях. Наказание предусматривалось и для тех
категорий лиц, которые выступали в качестве доносчиков, не имея на
это права. Так, было запрещено принимать доносы от подвергающихся наказанию или готовящихся его принять. Для них попытка подать
донос означала удваивание наказания. Доносы запрещалось принимать от уголовных преступников, виновных «в воровстве, смертоубийстве и других смертных преступлениях». За попытки доносительства их надлежало «яко безпокойных усмирять и наказывать».
Важной особенностью манифеста, генетически связывающей его
с государственной политикой предшествующего периода, стала сословно ориентированная система следствия по доносу. Донос, поданный дворянином или знатным купцом, рассматривался не местными
судебными инстанциями, а непосредственно Сенатом, куда доносителя надлежало немедленно отправить «под крепким караулом». Рассматриваемые как основная опора государственной власти, дворянство и «знатное купечество», с точки зрения законодателя, вообще не
могли быть заинтересованы в совершении «толь мерзких пред Богом
и пред светом» преступных деяний по первым двум пунктам. Будучи объявленными манифестом «О даровании вольности и свободы
всему российскому Дворянству» «главным в Государстве членом»1,
дворяне априорно не могли стать «толико подлыми и безчестными
людьми», чтобы дойти до подачи клеветнического доноса. Законодатель был настолько в этом уверен, что даже не предусматривал специальных санкций для дворянского сословия за оговор.
Во второй половине XVIII в. вектор пенитенциарной политики
государства, во-первых, был направлен на дальнейшее закрепление
сословно-ориентированных санкций, во-вторых, позиционировал
исправление как конечную задачу наказания, в-третьих, предполагал последовательную реализацию на практике одного из главных
1
Там же. № 11444.
268
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
принципов политико-правовой доктрины Просвещения – равенства
всех перед законом. Как известно, статья 15 «Жалованной грамоты
дворянству» 1785 г. изымала представителей данного сословия от
телесных наказаний и провозглашала: «телесное наказание да не коснется благородного». Изъятие находилось в прямой зависимости от
соответствия индивидуума статусу дворянина, детерминировавшегося понятиями чести и дворянского достоинства. Действия, с ними
не совместимые, в первую очередь уголовно наказуемые деликты
(измена, разбой, воровство и т. д.), лишали дворянина всяких преференций. Концепт дворянской чести стал одним из центральных при
обосновании криминализации поединков. Преамбула Манифеста
о поединках, обнародованного 21 апреля 1787 г., содержала ссылки
на Жалованную грамоту дворянству 1785 г., которая, с точки зрения
Екатерины II, наглядно демонстрировала и подтверждала «перед
лицем Света» все выгоды и преимущества, которыми наделялось
российское дворянство. По мысли императрицы, принятие данного
нормативно-правового акта должно было способствовать тому, что
каждый дворянин «совершенство сохранения чести, рода и лица поставит в любви к Отечеству и наблюдении всех законов и должностей», а это, в свою очередь, будет выступать как «похвала и слава»
его рода. Таким образом, личная честь и ее защита становились для
высшего сословия первостепенной по важности проблемой. Мысль
о безусловном сопряжении дворянского звания с понятием чести
была явно артикулирована императрицей в Жалованной грамоте
дворянству, исходившей из того, что дворянство есть «нарицание
в чести».
Вводя честь в законодательные рамки, Екатерина II исходила из
стремления не только элиминировать всякие проявления внесудебного произвола, но и оформить посредством закона начало, которое в политической мысли Просвещения рассматривалось в качестве основного принципа правильного монархического правления.
Ш.-Л. Монтескье в «О духе законов», одном из важнейших текстов
Просвещения, исходил из того, в монархии честь заменяет собой «политическую» добродетель. Будучи соединенным с «силою законов»,
честолюбие способно приводить в действие «все части политического механизма» монархического правления и вести людей к достижению целей правительств не хуже, чем любая добродетель. Помимо
этого, преимущество чести состояло в возможности контроля и «обуздания». В этом контексте Манифест о поединках являлся попыткой законодательного «обуздания» чести. Его принятие означало
переход России от «вараварских» и «нещастливых» времен, которые
отождествлялись с господством беззакония («каждый в деле соб-
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 269
ственном делал себя судьею»), к «благоразумию» и «просвещению»,
понимавшемуся как соблюдение не только гражданских, но и божественных законов («умолкнут… своевольныя толкования в деле,
в коем глас закона Божия соединяется со гласом установлений военых и гражданских»).
Во второй половине XVIII в. в России появляется новая разновидность санкций за незначительные имущественные преступления – работные (сейчас рабочие) дома, которые учреждались указом
от 3 апреля 1781 г. При совершении кражи или мошенничества на
сумму ниже 20 руб. преступник подлежал отсылке в такой дом, где
он обязан был возместить стоимость украденного и «шесть процентов выше того тому, у кого украл». В случае рецидива вдвое увеличивалась сумма отработки – добавленная часть шла «в рабочий дом»,
а также предусматривалось незначительное телесное наказание –
два удара плети. Вторичный рецидив влек за собой три удара плети
и тройное увеличение суммы, 2/3 которой шли в работный дом (п. 7,
8). Собственно уголовная ответственность наступала при учинении
грабежа и четвертом рецидиве кражи или мошенничества: преступник должен был быть арестован и отослан к суду, «где поступать
с ним, как законы повелевают». Учреждение рабочих домов было обусловлено не только извлечением выгоды, но и целями исправления
преступника1. Позднее было дано разъяснение, что работные дома,
создаваемые в соответствии со статьей 390 «Учреждений для управления губерний», и те, что вводились по закону о трех родах воровства, есть не одно и то же. Последние предназначались только для
«преступников», в то время как цель первых состояла в том, чтобы
«работою доставить прокормление неимущих»2.
Идея введения в пенитенциарную систему России работных домов в качестве наказания за воровства, как представляется, была заимствована Екатериной II из «Комментариев» Блэкстоуна, который
подробно описывал «исправительные», или «работные» дома, в главе
28 «О привилегии духовенства» четвертого тома своего трактата.
Привилегия духовенства сыграла «огромную роль в практике законов о краже»3 в Англии, где вплоть до 1832 г. сохранялось правило,
по которому повешением каралась кража на сумму свыше 12 пен-
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. XXI. № 15147; Законодательство Екатерины II. Т. II.
С. 848–849.
2
ПСЗРИ. Собрание I. Т. XXI. № 15657.
3
Люблинский П.И. Уголовно-правовая охрана частной собственности в период
образования капитализма (из истории уголовного законодательства о краже) // Проблемы социалистического права. Сб. II. М., 1937. С. 85.
270
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
сов. В соответствии с обычным правом преступники, обвинявшиеся в тяжком, заслуживающем смертной казни или лишения чина
деянии, могли быть освобождены от санкции подобного рода в том
случае, если они принадлежали к духовенству. Затем данная привилегия была распространена на всех (кроме обвинявшихся в государственной измене и святотатстве), кто мог доказать свою грамотность
и прочесть на суде какой-либо отрывок из библии1. После того, как
суд подтверждал правомочность применения привилегии духовенства в отношении подсудимого, тот подвергался клеймению руки
и освобождался от тюремного заключения, которое, однако, могло
налагаться, по усмотрению судьи, «на срок не более года»2.
С 1707 г. путем «условной милости», не требовавшей доказательства умения читать, привилегия духовенства стала распространяться
на всех, кто «имел право ее получать». Тогда же была скорректирована система наказаний за хищения для тех, кто прибегал к указанной
привилегии. Было постановлено, что всякий, «кто будет осужден за
какое-либо воровство или кражу и подвергнется потом клеймению
руки согласно старинному закону… затем должен быть помещен, по
усмотрению судьи, в исправительный или общественный работный
дом для содержания там в тяжком труде в течение срока не менее шести месяцев и не более двух лет»3.
Заимствуя у Блэкстоуна идею «рабочих» домов, Екатерина II наполнила ее иным содержанием. Учреждение в России данного института было фактическим воплощением в реальную жизнь идеи об
исправлении преступника как основной цели наказания. В соответствии с указом телесное наказание носило чисто «декларативный»
характер, причиняя осужденному минимальную физическую боль;
его основной вектор был направлен на изоляцию и принуждение преступника к физическому труду. Введение в России работных домов
было обусловлено двумя моментами, выделяемыми исследователями
в числе основных составляющих пенитенциарной мысли Просвещения. Во-первых, стремлением соразмерить наказание и преступление;
во-вторых, общей трансформацией отношения к частной собственности, которая рассматривается в качестве одного из признаков перехода к Новому времени. Все вместе это вело к изменению конечной
цели наказания за имущественные преступлении. Она должна состоять не в устранении преступного элемента или причинении ему фи-
1
Blackstone W. Op. сit. V. 4. P. 367–368.
2
Ibid. P. 369.
3
Ibid. P. 370.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]