Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 221
добное». Указ от 3 мая 1725 г. причислял к злодействам богохульство
и церковный мятеж, смертоубийство, разбой, кражи с поличным.
Разработанный Уложенной комиссией 1754–1766 гг. проект «О розыскных делах и какие за разные злодейства и преступления казни,
наказания и штрафы положены» причислял к злодействам богохуль-
ство, кровосмешение, волшебство и «прочее тому подобное», а также
убийства, поджоги, отравления и т. д.
1
В основе градации противоправных проступков лежал либо характер действий (разбойные, убийственные, татиные/татебные дела),
либо процедура их расследования (судебные, розыскные), либо то
и другое (криминальные дела). В первом случае к разбойным действиям относились убийства (в частности «умерщвлять ударом обо
что-либо»), нанесение телесных повреждений, насильственное отнятие или повреждение имущества, сопровождавшееся угрозой жизни
пострадавшего. Разбой так же подразумевал «обращение преступления в ремесло и совершение его шайкой». Убийственные дела включали различные виды лишения жизни; татиные/татебные, тайное
похищение чужих (движимых) вещей2. Проект уголовно-процессуального кодекса, составленный Уложенной комиссией 1754–1766 гг.,
следующим образом определял розыскные и судебные дела:
Все розыскные дела состоят в том, когда кто в каком злодействе или
в важном преступлении в самом деле поиман, или хотя и отчасти изобличен, или по генеральному… судейскому следствию… подозрительным
явился, и в том производятся розыски, а не суд. А которые дела хотя сами
собою злодейские, но токмо во оных никто не поиман и ни в чем еще не
изобличен, и таковые дела надлежит по челобитным доношениям и объявлениям производить судом, а не розыском…
3
1
РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Д. 33. Ч. 1. Л. 1, 71, 314; Д. 33. Ч. 2. Л. 104–104 об.; ПСЗРИ.
Собрание I. Т. VII. № 4713; Проекты Уголовного Уложения. 1754–1766 гг. / под ред.
А.А. Востокова, пред. Н.Д. Сергеевского. СПб., 1882. С. 3.
2
Словарь русского языка XI–XVII. Вып. 21. М., 1995. С. 136, 140–142; Словарь
Русского языка XVIII. Вып. 4. С. 68; Линовский В. Исследование начал уголовного
права, изложенных в Уложении царя Алексея Михайловича. Одесса, 1847. С. 73.
3
Проект Уголовного уложения. 1754–1766 гг. С. 1; См. также: Артикул воинский.
Российское законодательство X–XX вв. Т. 4. М., 1986. С. 394–397, 400–401, 404–408;
Тельберг Г.Г. Очерки политического суда и политических преступлений в Московском царстве. М., 1912. С. 194, 195; Сыромятников В.И. Очерк истории суда в древней
и новой России // Судебная реформа. Т. 1. М., 1915. С. 132–134; Маньков А.Г. Уложение 1649 г. Л., 1980. С. 228; Он же. Законодательство и право России второй половины
XVII в. СПб., 1988. С. 162.
222
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
Концептуальная нечеткость была следствием неопределенности
общего, родового и непосредственного объекта преступного посягательства. С одной стороны, начиная с Соборного уложения 1649 г.
в противоправном деянии акцентировался момент нарушения закона; окончательно это закрепилось в Петровскую эпоху. С другой
стороны, четко артикулированный статус правоохраняемых имели
в первую очередь государственные интересы.
В Соборном уложении 1649 г. преступление определялось терминами вина и воровство, которые выступали как синонимы и обнимали собой все известные в то время виды преступных деяний: «всякое
нарушение закона», «измена, бунт», «разбой, убийство», «мошенничество, подлог, обман», «кража»; преступник в широком смысле этого
слова именуется вором. В течение первой половины XVIII в. произошло постепенное изменение спектра значений данных понятий: во-
ровство стало использоваться для характеристики имущественных
преступлений, вина – для обозначения степени виновности субъекта
преступления. При этом старые и новые значения сосуществовали.
Трактовка преступления как действия, в первую очередь, противогосударственного была четко намечена уже в являвшемся основным действующим источником права в России Соборном уложении
1649 г. с момента принятия и вплоть до 1830-х гг. В Соборном уложении преступные деяния квалифицировались как «воровство» или
«вина», а государство брало на себя все судебные функции и объявляло исключительно собственной прерогативой право криминализации того или иного действия через издание соответствующего
нормативно-правового акта. Однако параллельно с этим в законодательстве были зафиксированы далеко не все виды активности, которые на практике являлись преступными и подлежали уголовному
преследованию. В этом проявилось влияние предшествующей традиции, в рамках которой целый ряд санкций являлся результатом общественной конвенции и, как писал М.Ф. Владимирский-Буданов, был
«предоставлен народной совести»1. В результате преступником признавался только «ведомый» лихой человек, криминальное прошлое
которого подтверждалось его социальным окружением. Совершение противоправного проступка лицом, не опороченным обществом,
влекло за собой гораздо меньшую меру воздействия со стороны государственных органов. В Соборном уложении роль общественного
элемента при квалификации уголовно наказуемых деяний миними-
1
Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов-на-Дону,
1995. С. 333.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 223
зировалась, но не исчезла полностью. Это проявлялось в сохранении
значения повального обыска как одного из главных следственных мероприятий при установлении факта виновности. Так, статьи 28 и 29
главы XXI «О разбойных и татебных делех» Соборного уложения
предусматривали привлечение «людей» в случае отказа разбойников,
пойманных на месте преступления, подтвердить под пыткой факт совершения разбойных действий. Если люди, опрошенные «около их
[разбойников] житья», подтверждали, что подозреваемые занимаются «разбоем и иным лихим делом», то последние считались виновными и подвергались наказанию даже в случае повторного отказа
под пыткой признать свою причастность к преступлению. Если же
обыск ни к чему не приводил и подозреваемых объявляли «добрыми»
людьми, их пыточным речам предписывалось верить и отдавать их на
«чистые поруки» тем, «которые их одобрят в том, что они никаким
воровством не промышляют»1.
В Соборном уложении 1649 г. преступное деяние трактуется двояко, соединяя средневековые и модерные наборы значений. С одной
стороны, оно рассматривается как нарушение предписания верховной власти – «царского повеления», «государева указа», а в отдельных случаях и «боярского приговора», а с другой – позиционируется
как грех и забвение «страха Божия» и «закона христианского». В данном контексте характерна статья 9 главы I «О богохульниках и о церковных мятежниках» данного нормативно-правового акта, которая
предписывала:
А будет кто, забыв страх Божии, и презрев царьское повеление, учнет
ему государю, или патриарху, или иным властем, в церкви Божии во время церковнаго пения, о каких своих делех бити челом, и того челобитчика
за то вкинуть в тюрму, на сколько государь укажет2.
Как уже отмечалось, в Соборном уложении область преступного
фиксировалась через термины «вина» или «воровство». Они выступали как синонимы и охватывали все известные на тот момент виды
противоправной активности, от мелких хищений имущества до серьезных государственных преступлений. Так, статьи 1 и 2 главы IV
Соборного уложения («О подпищеках и которые печати подделывают») не только устанавливали высшую меру наказания за умышленную подделку и несанкционированное использование государ-
1
Тихомиров М.Н., Епифанов П.П. Соборное уложение 1649 г.: Учебное пособие
для высшей школы. М., 1961. С. 269–270.
2
Там же. С. 71.
224
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ственных актов и печатей, но и давали пояснения относительно того,
какие действия в данном контексте могли квалифицироваться как
«воровские» или «воровство». В диспозиции статьи 1 к «воровским»
деяниям было отнесено подделывание государевых грамот и печатей,
государственной документации и подписей приказных служителей
различных уровней. В санкции все перечисленные проступки означались понятием «вины» – «и такова за такие вины казнити смертию».
В статье 2 речь шла о «воровстве», под которым понималось незаконное приложение государственной печати: «а будет кто воровством
же учнет отъимати государевы печати от государевых грамот, или от
иных каких приказных писем, и те государевы печати учнет к каким
воровским письмам прикладывати… или учнет какия письма воровством же наряжати…»1 (курсив мой. – Б. Г.).
Помимо этого, термин «воровство» прилагался к умышленным
убийствам, хищениям имущества разной степени тяжести (кража,
грабеж и т. д.), разбойным нападениям, изнасилованиям, хранению
краденых вещей, оказанию содействия преступным элементам, преступлениям против государственной власти. В Соборном уложении
в главе VII «О службе всяких ратных людей Московского государьства» военным соединениям, едущим на или с государевой службы,
запрещалось останавливаться в селах, деревнях, во дворах и гумнах
«для воровства» – «и станут грабити, и учинят смертное убийство,
или женьскому полу насильство, или в гумнех хлеб потравят, или ис
прудов и ис садов насильством рыбу выловят, или иное какое нибуди
насильство кому зделают» (Ст. 30)2. Характерно употребление слова
«сворует» в значении лишит жизни, касающейся опасных грамот для
беспоместных, безвотчинных и иноземцев, – «а будет он, в том дав
на себя запись, сворует, того, на кого он похвалялся убьет до смерти»
(Гл. X, ст. 135). Статья 76 главы XXI «О разбойных и татиных делех»
регулировала права подследственных, подозреваемых в «воровстве»,
т. е. «в татьбе, или в розбое, или в убийстве, или в розбойном приходе
и в приезде, и в поклажем, и в поноровке»; они могли требовать проведения повального обыска. В статье 16 главы XXII Соборного уложения (устанавливала перечень деяний, подлежавших высшей мере
наказания) дефиниция «воровской» относилась к насильственному
вторжению в чужое жилье и покушению на изнасилование. В статье
13 той же главы «ворами» именовались лица, чинившие смуту и «во-
1
Тихомиров М.Н., Епифанов П.П. Соборное уложение 1649 г. С. 78.
2
Там же. С. 87–88.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 225
ровским умышленьем» возводившие ложные обвинения «на многих
людей».
В историографии существует точка зрения, в соответствии с которой в Соборном уложении 1649 г. под «воровством» предлагается понимать прежде всего преступления против верховной власти
(восстание, скоп или заговор), сопровождающиеся насильственными действиями против ее представителей и их имущества. Приведенные статьи из различных глав Соборного уложения позволяют
сделать вывод о том, что понятие «воровство» в равной степени прилагалось к деяниям, носящим как общеуголовный характер, так и направленным против существующего строя. Собственно, во главах II
и III Соборного уложения, которые устанавливали ответственность
за различные виды государственных преступлений, слово «воровство» и его производные используется всего дважды. Статья 4 главы
II «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать»
квалифицировала как «воровство» умышленный поджог населенных пунктов или отдельных дворов с изменническими намерениями. «Зажигальщик» подлежал смертной казни через сожжение после
того, как «сыщется про то его воровство допряма». Санкция статьи 9
главы III «О государеве дворе, чтоб на государеве дворе ни от кого никакова бесчинства и брани не было» за третий рецидив кражи в данном месте карала смертной казнью. Последняя должна была иметь
превентивный эффект и налагалась с тем, «чтобы на то смотря иным
неповадно было воровати, в государеве дворе красти»1. В остальных
случаях государственные преступления фиксировались через термины, определявшие конкретный вид антиправительственной деятельности, – «измена», «скоп», «заговор».
В вопросе оценки преступного деяния Соборное уложение учитывало как субъективную, так и объективную сторону состава преступления, из которых вторая являлась приоритетной. Первая (субъективная) учитывает совокупность признаков, характеризующую
психическое отношение лица к совершенному им правонарушению
(вина, мотивы и т. д.). Вторая (объективная) берет в расчет степень
общественной опасности преступления и объем последовавшего
материального вреда. Объективная сторона преступления служила
основанием для преследования религиозных преступлений. Глава I
Соборного уложения «О богохульниках и церковных мятежниках»
не рассматривала наличие или отсутствие умысла как условие для
криминализации действия. Главным фактором выступала не степень
1
Тихомиров М.Н., Епифанов П.П. Соборное уложение 1649 г. С. 72, 77.
226
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
индивидуальной вины, а подтверждение через сыск, что субъектом
деяния является именно данное лицо – «и его изымав и сыскав про
него допряма, что он так учинит» (ст. 2)1.
Субъективная сторона проступка выходила на первый план при
юридической оценке посягательств на власть. Статья 1 главы II Соборного уложения «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать» предусматривала ответственность за голый умысел
на «государьское» здоровье. В том случае, если донос об имеющемся
намерении подтверждался («сыщется допряма, что он на царское величество злое дело мыслил и делать хотел»), преступник подлежал
смертной казни. Важность преступных деяний данного вида проявилась в криминализации и равной санкции не только за наличие
умысла, но и недонесение о нем. В соответствии со статьей 18 этой
главы извещение о готовящемся скопе, заговоре «или ином каком
злом умысле» объявлялось обязанностью всех подданных. Ее невыполнение каралось наравне с самим преступлением, о котором
не было сообщено своевременно. Как указывала статья 19, тот, кто,
«про такое дело ведал, а не известил», после установления факта недонесения приговаривался к высшей мере наказания «безо всякой
пощады». Эта санкция распространялась и на членов семьи, «род»,
государственного преступника – жену, детей, отца, мать, братьев,
дядьев и т. д., если они знали, но не сообщили о готовящейся «измене» (ст. 5–9). Наличие заранее обдуманного умысла полагалось
априорным при попытке совершения или совершении изменнических действий – сборе войска, переписке с неприятелем (ст. 2), сдаче
«недругу» городов (ст. 3), поджоге целых населенных пунктов или
отдельных дворов (ст. 4). Все указанные деяния карались смертной
казнью, в последнем случае в ее квалифицированном виде – через
сожжение; недвижимое имущество преступников, вотчины и поместья, конфисковались. Акты измены виделись настолько общественно опасными, что власть считала возможным позволить в отношении
изменников акции самосуда, в остальных случаях наказывавшиеся
достаточно строго. Статья 15 главы II Соборного уложения устанавливала материальное вознаграждение для лиц, убивших государственного преступника: они получали часть имущества последних,
«что государь укажет»2.
В Соборном уложении в наибольшей степени понятие умысла,
«умышленья», было разработано применительно к убийствам, кото-
1
Тихомиров М.Н., Епифанов П.П. Соборное уложение 1649 г. С. 70.
2
Там же. С. 72–75.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 227
рые в зависимости от степени вины подразделялись на умышленные
и неумышленные. В данном контексте Соборное уложение не давало
определения тому, что есть умысел, однако четко прописывало, какие действия должны квалифицироваться как неумышленные: к ним
относились убийства, совершенные в состоянии алкогольного опьянения или в драке. Факт отсутствия или наличия умысла выступал
основанием для дифференциации санкций. В соответствии со статьей 71 главы XXI Соборного уложения умышленное убийство однозначно каралось смертной казнью: «А кто кого убьет с умышленья,
и сыщется про то допряма, что с умышления убил, и такова убойца
самого казнити смертию». Убийство «пьяным делом» влекло кнут
и изменение статуса для социально зависимых лиц1.
В равной степени оперируя понятием «умышленье» применительно к государственным и общеуголовным преступлениям, Соборное уложение по-разному оценивало голый и косвенный умысел при
совершении указанных действия. В преступлениях против гражданских лиц умысел преследовался только в случае своего проявления
в конкретном действии, отсутствие которого элиминировало всякие
условия для наступления уголовной ответственности. Как уже отмечалось, не получивший фактической реализации замысел покуситься
на власть карался наравне с совершенным деянием. В то же время
открыто провозглашаемое намерение причинить вред или нанести
убыток другому человеку влияло на социальную репутацию злоумышленника, но не предусматривало санкций. Статья 202 главы X
«О суде» предписывала информировать местные и центральные органы о тех лицах, которые «похвалятся каким лихим делом». Власти
обязаны были провести соответствующее расследование: если факт
подтверждался, подозреваемый должен был представить поручителей. В случае невозможности сделать это оперативно, он заключался
в тюрьму до того времени, пока соответствующие люди не будут найдены. Однако ни в том, ни в другом случае не нес никакой уголовной
ответственности. Таким образом, оценивая преступное деяние, Соборное уложение учитывало наличие злой воли при его совершении,
однако без внимания оставляло анализ степени ее напряженности,
на первое место ставя объективную сторону деяния. Это проявилось
в слабой разработанности форм соучастия. Для лиц, совершивших
и содействовавших совершению преступления, наказание дифференцировалось в зависимости от количества причиненного ими вреда:
1
Там же. С. 278–279.
228
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
в результате главным объектом уголовного преследования становился не интеллектуальный виновник, а физический исполнитель.
Преобразования первой четверти XVIII в. явились важным этапом в процессе терминологической трансформации концепта пре-
ступление, которое в законодательстве указанного периода стало
преимущественно расшифровываться как нарушение закона. В данный период слово преступник начинает употребляться значительно
чаще, а спектр его значений связывается с посягательствами на предписания верховной власти («преступник указу», «презритель указов», «преслушник указов» и т. д.)1. Параллельно с этим происходит
постепенное закрепление значения воровства как кражи, т. е. тайного
хищения чужого имущества. Хотя, как уже отмечалось, сохраняется
свойственное предыдущей эпохе использование данного слова как
общего понятия, обнимающего все сферы преступной активности,
и вора как субъекта преступления соответственно2. В связи с этим
представляют интерес именные указы от 19 ноября 1703 и 14 января
1704 г., устанавливавшие санкции за особо тяжкие деяния. В первом
законодательном акте как воровство предлагалось квалифицировать
уголовно наказуемые деяния, за исключением государственных преступлений (измена и бунт), а также убийств. В то же время во втором
нормативно-правовом акте к категории «вор» были отнесены лица,
совершившие убийство, измену и бунт, а также «прямое воровство»,
т. е. разбой3. Схожая двойственность присутствует и в Артикуле воинском 1715 г. С одной стороны, слова «преступление», «преступник», «преступитель» используются в данном источнике не менее
20 раз4, однако, с другой – слово «вор» в сочетании с характеристиками «обыкновенный» и «чрезвычайный» прилагалось к подлежащим
высшей мере наказания общеуголовным деяниям и государственным
преступлениям5.
Принципиальное новшество Петровской эпохи состояло в том,
что в преступлении наряду с формальным нарушением закона ак-
1
См., например: ПСЗРИ. Собрание I. Т. V. № 2707, 2726, 2786, 3057, 3140, 3149
и т. д.
2
См., например: Там же. Т. III. № 1449, 1526, 1594; Т. IV. № 2025, 2074, 2310, 2373
и т. д.
3
ПСЗРИ. Собрание I. Т. IV. № 1951, 1957. С. 228, 240.
4
«Преступитель» – артикул 6, 85, 101, 117, 124, 157, 178, 207; «преступление» –
артикулы 13, 19, 35, 107, 202, 203, 209 , название главы 22; «преступник» – артикулы
35, 197 и 198 (в сочетании клятвопретступник) (Артикул воинский // Российское законодательство X–XX вв. Т. 4. М., 1986. С. 329, 330, 331, 334, 342, 346, 347, 348, 350,
356–357, 361, 363–3650.
5
Артикул воинский. С. 364–365.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 229
центируется причинение вреда государственным интересам. При
оценке степени тяжести совершенного преступления во главу угла
было поставлено прежде всего государственное благо, интересы защиты которого позволяли квалифицировать как преступные легальные с современной точки зрения действия, если они причиняли
ущерб государству. В результате в равной степени тяжкими деяниями считались как полицейские проступки, так и причинение убытков
государственной казне или измена. В данном контексте внимания
заслуживает указ от 14 декабря 1714 г., запрещавший любого рода
взятки. В нем, сетуя на то, что некоторые, совершая противоправные
действия, оправдывают это фактом отсутствия соответствующего
законодательного запрета и тем, что «сие незаказано было», Петр I
однозначно относил к сфере преступного все «то, что вред и убыток
государству причинить может»1. В относящейся к тому же году инструкции фискалам Петр I вменял в их должность расследование
«всяких преступлений указов», а также действия, «что ко вреду государственному интересу быть могут»2. Даже в тех случаях, когда
закон брал под свою защиту жизнь и здоровье отдельных граждан,
мотивация лежала в области предохранения государственных интересов. Так, артикулы 65, 66 и 67 Воинского устава под угрозой, в зависимости от обстоятельств, лишения чина, ссылки на галеру или
даже смертной казни запрещали офицерам, «яко неверным слугам»,
удерживать у подчиненных «жалованье, плату, провианту, платья
и прочее», поскольку солдаты «с какой скудости и голоду» могли заболеть, что, в свою очередь, имело бы неблагоприятные последствия
для выполнения ими своих армейских обязанностей – «из того в его
величества службе остановка учиниться»3. В итоге, с одной стороны,
факт нарушения изданного верховной властью нормативно-правового акта, а с другой – количество нанесенного преступником ущерба
и произведенного им вреда давали основания для криминализации
того или иного действия и назначения соответствующей санкции.
Данная новация проистекала из нового отношения к роли и функциям государства, сложившегося в результате переосмысления
и адаптации теории естественного права. Наиболее последовательно новая модель взаимоотношений между властью и подданными
была изложена в «Правде воле монаршей» Феофана Прокоповича,
являвшегося, как принято считать, главным идеологом петровского
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. V. № 2871. С. 135.
2
Там же. Т. V. № 2786. С. 89.
3
Артикул Воинский. С. 339–340.
230
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
царствования. В представлении Ф. Прокоповича в основе любого
государственного устройства лежал договор: следовательно, и существующее в России «самодержавство» (т. е. наследственная монархия, в которой власть была сосредоточена в руках одного лица)
проистекало из некоего «первого» в «народе согласия». Однако этот
договор не выступал в качестве обоюдного, в равной степени обязывающего представителей власти и их подданных, и имел сугубо односторонний характер. В процессе избрания формы государственного устройства и ее носителя соединялись две силы: Божественное
установление и всенародное избрание. Из них первой принадлежала ведущая роль: именно она двигала «волю народную», действуя
через нее и вместе, «купно», с нею1. В результате народ «доброхотно» соединялся в общей воле и свободно передавал «оную монарху своему». Делегировав власть, он лишался права отозвать свое
решение: если в западноевропейской традиции Бог устанавливал
власть как принцип, а вступавший в договор народ детерминировал
ее форму и право на нее властителя, то в концепции Ф. Прокоповича власть изначально учреждалась Богом. Социуму принадлежала
лишь посредническая функция передачи и воплощения в жизнь его
замысла2.
Учреждаясь подобным образом, монархическая власть оказывалась вне сферы каких-либо оценок со стороны народа. Будучи полностью безответственной и абсолютно неприкосновенной, она отвечала
за свои поступки исключительно перед Богом и не подлежала никакому «суду человеческому». В свою очередь, народ, передав монарху
всю полноту своих прав, тем самым обязывался к неограниченному
и беспрекословному повиновению всем его велениям, которое приравнивалось к повиновению Богу и увязывалось с личным моральноэтическим существованием каждого подданного. Как писал Прокопович: «Уставы бо и всякие законы, от самодержцев в народ исходящие,
у подданных послушания не просят, аки бо свободного, но истязуют
яко должного: истязуют бо не токмо страхом гнева властительского,
но и страхом гнева Божия… что душевный на совести страх есть»3. Помимо условий изначального договора полная подчиненность власти
проистекала из ее конечного целеполагания, которое как безусловное
1
«…Всякий государь, наследием или избранием скипетр получивший, от Бога
оное приемлет: Богом бо царие Царствуют и сильные пишут правду» (ПСЗРИ. Собрание I. Т. VII. № 4870. С. 616).
2
Там же. Т. VII. № 4870. С. 624–625.
3
Там же. С. 602, 604, 620–621, 622.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]