Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.

стояние» употреблялось в конце XVIII в. для обозначения группы с определенным законом статусом и относилось к любой категории – как привилегированной, так и непривилегированной1. Употребляя слово «низкое», Карамзин не только указывает на место этих женщин в социальной иерархии, но и подчеркивает их неприметность, незна­чительность для общества. Однако неожиданно для барыни (дворян­ки) и для читателя (подписчика карамзинских журналов) буквально рядом с ними открывается целый мир живущего рядом, но совершен­но неизвестного «другого» с его чувствами – способных к истинной чувствительности крестьянок. Значимость этих героинь оказывается высока в другой иерархии, где определяющим критерием являются чувства. Героини подобны Лизе в том, что их чувствительность есте­ственна, т. е. истинна в трактовке сентиментализма. Интересно, что герой «Бедной Лизы» Эраст «читывал» романы (источники его сен­тиментальной чувствительности), идиллические картины которых перекликаются с приведенным описанием жизни Маши и Анюты: «Все люди беспечно гуляли по лугам, купались в чистых источниках, целовались, как горлицы, отдыхали под розами и миртами и в счаст­ливой праздности все дни свои провождали»2, с тем только отличием, что Карамзин упоминает об их приземленном труде – содержании постоялого двора. Впрочем, и Лиза, пятнадцати лет, «ткала холсты, вязала чулки, весною рвала цветы, а летом брала ягоды», поскольку после смерти ее отца – «зажиточного поселянина», мать и дочь обе­днели3. Это детали делают «чувствительные повести» Карамзина бо­лее достоверным рассказом, чем те романы, которые «читывал» Эраст и из которых научился чувствительности. Крестьянки – Лиза, Маша с Анютой – не учились чувствительности, любви и «нежной дружбе»: для них это было «естественное» чувство, отличавшее их от тех, кто обладал этим как специальным навыком, почерпнутым из романов и письмовников. Если чувства и чувствительность считались доступ­ными лишь высшим, образованным слоям общества, то Карамзин показывает, как работает «естественная чувствительность». Харак­терно, что автор «Нового и полного письмовника» (1791) оговари-

не увлекалась французской моделью нации, подразумевавшей как хорошо знакомые им французские теории, так и французскую ре­волюционную практику. Обладатели элитарной культуры в Рос­сии, «конструируя национальное тело, вовсе не готовы были с этой культурой расстаться». Именно поэтому «тело» этой нации в России в конце XVIII – начале XIX в., по словам В.М. Живова, включало в первую очередь российское дворянство1.