Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.

Признание неизбежности и естественности различия человече­ских склонностей накладывает определенные ограничения на по­ведение правителя и намекает даже на определенную взаимность обязательств между дворянином и государем. Вместо риторической конструкции, где ревностная служба – безусловный долг, а повыше­ние чинами – произвольная милость, снисходящая по усмотрению монарха, появляется конструкция, где тщание может ожидаться от подданного только в ответ (а по сути, в обмен) на определенные действия монарха и назначенных им сановников. И действительно, целый ряд текстов послепетровской эпохи намекает, что если анку-

В петровские и послепетровские десятилетия представления о возможности и необходимости управлять российскими дворянами с помощью анкуражирования, т. е. стимулируя их повышением в чи­нах, достаточным жалованием или какими-то мерами нематериаль­ного характера, связанными с престижем, нередко формулировались именно иноземцами на русской службе; при этом для представите­лей старого, петровского поколения элиты эти представления вовсе не обязательно казались очевидными. Особенно ярко эти сомнения проявились в отзыве Сената на разбираемое выше предложение Во­инской комиссии о новом способе комплектования кирасирских пол­ков. По сути, сенаторы принципиально отрицали само наличие че­столюбия у российского дворянства, что исключало и возможность добровольной и «охотной» службы:

Тем не менее ближе к середине столетия и сами представители российского дворянства все чаще позволяют себе высказывания, из которых можно понять, что и в самом деле «в неволю служить зело тяжело»1. Любопытны в смысле самоощущения русского аристокра­та послепетровской поры показания, который давал в 1748 г. моло­дой князь Александр Хованский, проведший до этого несколько лет в Париже в качестве дворянина посольства. Хованскому пришлось оправдываться в Тайной канцелярии за политические разговоры, ко­торые он вел во французской столице; в частности, как донесли госу­дарыне, речь заходила о том, «как определяютца [в России] в службу знатное шляхетство». Как признавался молодой человек, на приеме у российского посла Гросса иностранцы действительно расспрашива­ли его о российских обычаях, «как здесь поступают, дамы одеваютца и протчее сему подобное». В ходе беседы собеседники заявили князю, что «у вас невзирая на дворянство записывают в салдаты, и принуж­ден всякой дворянин в урошныя лета службу принимать, и говорили, что это очень для вас тяжело; и говорили, что вот-де вы, например, теперь здесь живете в знати и в воле, а возвратясь, в салдаты надобно написатца». Хованский возразил (по его словам, конечно), что «нам сие очень сносно, ибо в том уже мы родились и воспитываемся». Не остановившись на этом, он решил убедить иностранцев, что и им са­мим неплохо было бы завести подобные порядки: «...я резонами вам докажу, как это худо, что и у вас то не повелось». В России, рассуж­дал Хованский, систему обязательной записи дворян в нижние чины ввел Петр (слава которого «прошла всю вселенную»): великий го­сударь и сам начал служить в солдатах, чтобы показать пример под­данным, «и для того и поныне у нас записывают всех в салдаты, чтоб знали, каково это нижние все чины исправлять». Самих же русских дворян обязанность «в салдаты… написатца» не тяготит, поскольку в нижних чинах «мы никогда не коснеем, разве что не достойныя, а по достоинству своему всяк и происходит… льстимся милостию Ея ве­личества и надеемся на непразное время, которое здесь в науках у нас текет, и что по размотрению нас авантажно Ея величество определить соизволит»2.