Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Введение 11
И.Н. Данилевский, составитель первого тома «Библиотеки отечественной общественной мысли», куда вошли древнейшие памятники домонгольского периода, отмечал: «Памятники, которые мы будем рассматривать, – произведения далеко не всегда оригинальные.
Сплошь и рядом это переводы “чужих” текстов, понятых по-своему»1.
Это замечание представляется чрезвычайно важным в свете одной из
центральных проблем истории русской общественной мысли – проблемы ее самобытности, оригинальности, по поводу которой существуют полярные точки зрения.
Еще в начале ХХ в. М.О. Гершензон патетически восклицал: «Не
поразительно ли, что история нашей общественной мысли делится не на этапы внутреннего развития, а на периоды господства той
или другой иноземной доктрины? Шеллингизм, гегелианство, сенсимонизм, фурьеризм, позитивизм, марксизм, ницшеанство, неокантианство, Мах, Авенариус, анархизм – что ни этап, то иностранное
имя. Наше сознание в массе не вырабатывало для себя своих жизненных ценностей и не переоценивало их постепенно, как это было
на Западе; поэтому у нас и в помине не было своей, национальной
эволюции мысли; в праздной, хотя и святой жажде истины мы просто
хватали то, что каждый раз для себя создавала западная мысль, и носились с этим даром до нового, лучшего подарка»2. Нет сомнения, что
эти полные горечи слова нельзя воспринимать вне контекста, в котором они прозвучали, и сегодня, когда изучение культурного взаимодействия и интеллектуального трансфера вышло на новый уровень,
большинство серьезных исследователей понимают, что проблема намного сложнее.
На рубеже XVII–XVIII вв. в европейской культуре появляется
комплекс основополагающих идей, получивших широчайшее распространение и фактически общемировое значение. Это в том числе идеи прогресса, цивилизации и целый ряд других, которые легли
в основу европейского Просвещения и сформировали ту культурноисторическую эпоху, которая, по мнению отдельных исследователей,
завершилась к концу ХХ в. С этими идеями был знаком любой образованный человек не только во Франции, Англии и Германии, чьи
мыслители сыграли в их разработке особенно выдающуюся роль, но
и в России, Дании, Португалии, Северной Америке и других уголках
1
Данилевский И.Н. У истоков русской общественной мысли // Памятники общественной мысли Древней Руси. Т. 1: Домонгольский период / сост., авт. вступ. ст.
и коммент. И.Н. Данилевский. М.: РОССПЭН, 2010. С. 10.
2
Гершензон М.О. Творческое самосознание // Вехи: Сборник статей о русской
интеллигенции. М.: Тип. Саблина, 1909. С. 81.
12
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
мира. Эти идеи, в свою очередь, порождали новые идеи, новые социальные теории и концепции, причем процесс зарождения новых идей
шел одновременно в разных концах Европы. Возникла не имевшая
границ плотная интеллектуальная атмосфера, охватывавшая хоть
и относительно небольшую, но влиятельную группу «властителей
дум» разных стран. Как справедливо отмечала Т.В. Артемьева, «научная коммуникация отныне не замыкается рамками локальных сообществ. Интенсивный обмен идеями сначала создает возможность для
понимания, а потом формирует однородную научную среду… Можно
увидеть в этом первую волну интеллектуальной глобализации, сделавшую возможным, если не взаимное понимание... то по крайней
мере предпосылки для диалога, если не общую систему понятий, то
по крайней мере общую систему идей... Российское образованное
общество в XVIII в. было частью международного сообщества, а потому говорило на том же языке, что и европейские интеллектуалы,
обсуждало те же проблемы…»1.
Однородная интеллектуальная среда предполагала, что имеющие единые корни сходные идеи могли рождаться в разных странах,
независимо друг от друга, и подчас установление исследователем
сходства и даже тождества тех или иных идей российских авторов
с идеями их западных предшественников далеко не всегда означает
прямое заимствование. Причем даже когда установлено действительное тождество, за этим должно последовать выяснение того, почему
были заимствованы именно эти, а не другие идеи, как и почему они
были интерпретированы, в какой помещены контекст и как трансформировались при переносе на русскую почву, а такая трансформация была практически неизбежна. Как отмечал В.М. Живов, «при
пересадке на чужую почву содержание внешних форм теряется, и,
освободившись от своего привычного содержания, заимствованные
формы получают неизвестную им прежде творческую способность:
из форм выражения они становятся генераторами содержания… Европеизация русской культуры оказывается не столько перенесением,
сколько переосмыслением европейских моделей, причем в процессе
этого переосмысления меняют свое содержание основные категории
и структуры европейской мысли»2.
1
Артемьева Т.В. Традиции и особенности российской философской и общественно-политической мысли XVIII века // Общественная мысль России XVIII века. Т. 1:
Philosophia rationalis / сост., авт. вступ. ст. и коммент. Т.В. Артемьева. М.: РОССПЭН,
2010. С. 6, 12.
2
Живов В.М. Язык и культура в России XVIII века. М.: Языки русской культуры,
1996. С. 63, 65.
Введение 13
С учетом изложенного вопрос о самобытности русской общественной мысли представляется, с одной стороны, недоисследованным, а с другой, несколько надуманным. Вероятно, его имеет смысл
переформулировать и перенести в иную плоскость, сосредоточив
внимание не на наличии или отсутствии самобытности, а на ее характере и на формах ее проявления. Собственно об этом говорил
и Гершензон, который, продолжая приведенные выше слова, писал:
«И, напротив, та истина, которую добывали – конечно, в личной работе сознания – наши лучшие умы – Чаадаев, славянофилы, Достоевский – мы не дорожили ею, не умея распознать в ней элемент национальной самобытности…»
1
Принятое в данном издании широкое толкование понятия «общественная мысль» позволяет включить в ее рассмотрение не только
отразившиеся в письменных текстах взгляды образованной части
русского общества, но и коллективные представления народных
низов, простонародья, тех, кто в XVIII в. составлял основную массу
населения страны. Так, если, к примеру, дворянские конституционные проекты 1730 г. традиционно рассматриваются как источники,
отражающие представления о власти и политическом устройстве
соответствующего социального слоя, то точно так же «прелестные
письма» участников астраханского и булавинского бунтов, манифесты Е.И. Пугачева, подложные царские указы, старообрядческие сочинения и другие подобного рода документы содержат сведения об
отношении к власти широких народных масс. Еще одним историческим источником, в котором можно обнаружить подобного рода сведения, является судебно-следственная документация. В то время как,
к примеру, материалы следствия по делу декабристов традиционно
изучались для реконструкции их мировоззрения, в последние десятилетия историки активно привлекают судебно-следственные дела
самых обычных людей прошлого для воссоздания их картины мира2.
Новые подходы к самому явлению общественной мысли, а также
новое прочтение исторических источников дают, таким образом, возможность увидеть само это явление как гораздо более сложное и многомерное, включающее в себя представления о государстве и власти,
законе и правопорядке, организации домашнего хозяйства и воспита-
1
Гершензон М.О. Указ. соч. С. 81.
2
На российском материале судебно-следственных дел XVIII в., в частности, предприняты попытки реконструкции массовых религиозных представлений. См.: Лавров А.С. Колдовство и религия в России. 1700–1740 гг. М.: Древлехранилище, 2000;
Смилянская Е.Б. Волшебники, богохульники, еретики в сетях российского сыска
XVIII века. М.: Ломоносовъ, 2016.
14
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
нии детей, образовании, науке и многом другом, что в совокупности
формировало идентичность русских людей XVIII – первой четверти
XIX в., которая, в свою очередь, определяла их социальное поведение, а значит, и сам ход русской истории.
Расширительное толкование самого понятия «общественная
мысль» и обозначенные в данном издании подходы к его изучению
приобретают, таким образом, особую значимость для осмысления
и переосмысления событий рассматриваемого времени. Они открывают перед исследователями в значительной мере новое, широкое
исследовательское пространство, и потому представленная в данном
томе картина русской общественной мысли заведомо не полна и, конечно же, будет постоянно пополняться новыми важными деталями.
Глава 1
Предпосылки становления общественной
мысли в России XVIII – первой четверти XIX в.
оссия есть Европейская держава», – декларировала императрица Екатерина II в своем Наказе Комиссии для
«Р
правоты приводила следующие аргументы: «Перемены, которыя
в России предпринял Петр Великий, тем удобнее успех получили,
что нравы, бывшие в то время, совсем не сходствовали со климатом,
и привнесены были к нам смешением разных народов и завоеванием
чуждых областей. Петр Первый, вводя нравы и обычаи Европейские
в Европейском народе, нашел тогда такия удобности, каких он и сам
не ожидал»
Этими словами, идея которых была заимствована Екатериной
у Ш. Монтескье
лия многочисленных историков последующего времени, изучавших
влияние татаро-монгольского ига на обычаи и нравы русского народа
и в целом на характер российской государственности. С другой, она
фактически сформулировала позицию будущих западников, убежденных, что путь, на который Петр Великий направил Россию, был
ее естественным путем, с которого она сбилась лишь в силу неблагоприятных исторических обстоятельств. Но если вчитаться в слова
Екатерины повнимательнее, можно увидеть в них и указание на преемственность петровских преобразований в отношении предшествующего им времени.
Рубеж XVII–XVIII вв. – это не просто отметка на временнóй шкале, но, без сомнения, именно рубежная веха российской истории, ознаменовавшаяся реформами Петра Великого, которые определили
вектор развития страны на последующие столетия. Более того, это
еще и ментальная граница, отделяющая в нашем сознании старую,
средневековую Московскую Русь от новой, современной, как бы
сочинения нового уложения и в доказательство своей
1
.
2
, императрица, с одной стороны, предвосхитила уси-
1
Наказ Комиссии о сочинении проекта нового уложения Екатерины II / подгот.
Н.Ю. Плавинской. М.: Памятники исторической мысли, 2018. С. 340.
2
Ср.: Монтескье Ш.Л. О духе законов. М.: Мысль, 1999. С. 265.
16
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
родившейся заново России1. О значении и содержании петровских
преобразований написаны сотни капитальных исследований, но они
остаются актуальной, «вечной» темой исторической науки, точно
так же как вечной проблемой отечественной общественной мысли
остается неразрывно связанная с трактовкой этих преобразований
и порожденная ими проблема «Россия – Запад». Профессиональные
историки, однако, не пытаются ответить на заведомо не имеющий однозначного ответа вопрос, были ли реформы Петра благом или злом
для России2, но, открывая в истории России первой четверти XVIII в.
новые страницы, дополняя общую картину неизвестными ранее деталями и изучая хорошо известные события и явления этого времени
на основе выработанных современной исторической наукой новых
подходов, пытаются найти баланс между традиционно существующими в историографии полярными суждениями. С одной стороны,
петровские реформы, как принято считать, радикально изменили
жизнь России, затронув все ее сферы. С другой, непосредственно они
коснулись лишь небольшой части населения крестьянской страны,
в то время как жизнь основной, подавляющей ее части, как кажется,
практически не изменилась3. С одной стороны, все петровские преобразования были проникнуты новизной, с другой, суть российской
государственности, принципы взаимоотношений власти и общества
не изменились. С одной стороны, Петр, как кажется, ломал Россию
через колено, насильно внедряя чужеродные порядки, а с другой, они
удивительно быстро прижились и даже после смерти царя никому из
тех, на кого эти порядки распространились, не приходило в голову
переодеться в старомосковский кафтан, отрастить окладистую бороду, запретить печатание книг, вернуться к столбцовому делопроизводству, восстановить приказы и распустить регулярную армию4.
1
Отсюда название известного романа Ю.П. Германа «Россия молодая».
2
В концентрированном виде аргументы за и против можно найти в: Анисимов Е.В.
Петр Первый: благо или зло для России? М.: НЛО, 2017.
3
В действительности распространение именно на крестьянскую массу подушной
подати и рекрутских наборов сильно повлияло на повседневные практики, а развитие
промышленного производства и в целом интенсификация экономической жизни вели
к превращению тысяч крестьян в заводских рабочих, появлению «торгующих крестьян» и крестьян-предпринимателей, расширению отходничества и т. д.
4
Собственно, об этом и писал Монтескье в использованном Екатериной II фрагменте его книги: «Легкость и быстрота, с которыми этот народ приобщился к цивилизации, неопровержимо доказали, что его государь был о нем слишком дурного мнения и что его народы вовсе не были скотами, как он отзывался о них. Насильственные
средства, которые он употреблял, были бесполезны: он мог бы достигнуть своей цели
и кротостью» (Монтескье Ш.Л. Указ. соч. С. 265).
Глава 1. Предпосылки становления общественной мысли в России... 17
Каждое из приведенных выше суждений (а их список можно значительно расширить) по-своему верно, но вместе они, как может показаться, создают своего рода неразрешимый парадокс. Именно поэтому в современной исторической науке последних десятилетий все
большее влияние приобретает точка зрения, согласно которой восприятие рубежа XVII–XVIII вв. как своего рода пограничного столба
между старой и новой Россией не продуктивно и, более того, антиисторично, хотя бы потому, что сам исторический процесс непрерывен и каждое его событие или явление сотнями незримых нитей
связано с предшествующими ему событиями и явлениями. Появившиеся в последнее время пока еще немногочисленные работы, в которых те или иные явления рассматриваются «поверх» привычных
хронологических барьеров, демонстрируют гораздо большую степень
преемственности петровских преобразований по отношению к предшествующему времени, чем считалось ранее. Это ни в коей мере не
отменяет трактовки деяний Петра как отличавшихся новизной реформ, но указывает на их органический характер.
* * *
Автор многотомной «Истории Петра Великого», русский консервативный историк XIX в. Н.Г. Устрялов, обосновывая необходимость
петровских реформ, патетически восклицал: «Мы коснели в старых
понятиях, которые переходили из рода в род, из века в век; мы спесиво и с презрением смотрели на все новое и в каком-то чудном самозабвении воображали, что “православный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а святая – Русь первое государство”.
Бесспорно, привязанность к родному, национальному так же необходима для благоденствия общества, как и само образование. Но если
это благородное чувство переходит в закоренелый предрассудок, отвергающий всякую новую мысль, ужели государство, ими зараженное, может благоденствовать?»1. Казалось бы, эту закоснелую в своих
предрассудках средневековую Русь можно было только уничтожить,
создав на ее обломках новую страну, но уже С.М. Соловьев полагал,
что русское общество было готово к переменам, уготованным ему
с выходом на историческую сцену Петра I. «Необходимость движения на новый путь, – писал историк, – была сознана, обязанности при
этом определились: народ поднялся и собрался в дорогу; но кого-то
ждали; ждали вождя; вождь явился»2.
1
Устрялов Н.Г. История Петра Великого. СПб.: Тип. II-го О.С. Е.И. В.К., 1858.
Т. 1. С. XXIX.
2
Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом. М.: Наука, 1984. С. 38.
18
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
В ХХ в. историки проделали большую работу по поиску и выявлению в русской жизни XVII столетия черт нового, подготовивших почву для петровских преобразований, справедливо обращая при этом
внимание прежде всего на духовную сферу, сферу культуры. В результате, как констатировал в начале 1980-х гг. А.М. Панченко, «Слова “секуляризация”, “обмирщение”, “эмансипация”, “освобождение”,
“личностное начало”, “индивидуализация” – едва ли не самые частые
в историко-культурных размышлениях о XVII в. Это понятно, потому
что речь идет о ключевых адекватных эпохе понятиях, о необратимом
процессе освобождения искусства вообще и литературы в частности
“от подчинения церковным и узко государственным интересам”.
Обычно предметом таких размышлений избирается новизна… – новые жанры и персонажи, сюжеты и темы; новая музыка, порвавшая
узы, которые связывали ее с обрядом и с церковнослужебными текстами; новая живопись... придворный театр и силлабическая поэзия – явления наглядно свидетельствующие о профессионализации
искусства»1. Панченко описывает эти явления как «ситуацию культурного переворота», который начался накануне петровских реформ,
ставших, в свою очередь, «эпохой скачка», т. е. интенсификации происходивших в культуре процессов.
Значительная часть исследования А.М. Панченко посвящена изучению полемических сочинений, возникших в связи с церковным
расколом. Именно с ним связывал трансформацию русской культуры в XVII в. и В.М. Живов, считавший, что «вся система культуры
радикальным образом изменилась» и поэтому принятая в науке ее периодизация, при которой она подразделяется на два периода – «XI–
XVII вв. и с XVIII в. и далее», неверна и «основана на культурной мифологии о новой России, созданной Петром Великим»2. О значении
церковного раскола еще ранее писал американский историк М. Раев,
считавший, что раскол «привел к кризису личности и подорвал безопасность, обеспечивавшуюся традиционной культурой и политическим согласием»3.
1
Панченко А.М. Русская культура в канун петровских реформ. Л.: Наука, 1984.
Режим доступа: http://panchenko.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=2351
2
Zhivov V.M. Religious Reform and the Emergence of Individual in Russian
Seventeent-Century Literature // Religion and Culture in Early Modern Russia and
Ucraine. Northern Illinois University Press: DeKalb, 1997. Р. 184–198.
3
Raeff M. Transfiguration and Modernization: The Paradoxes of Social Disciplining,
Paedagogical Leadership and the Enlightenment in the 18th Century Russia // Hans Erich
Bodeker, Ernst Hinrichs (Hrsg.) Alteuropa – Ancien Regime – Fruhe Neazeit. Probleme
und Methoden der Forschung. 124. Stuttgart; bad. Constatt, 1991.
Глава 1. Предпосылки становления общественной мысли в России... 19
Церковный раскол – это, безусловно, одна из трагических страниц истории России, результатом которого было то, что некоторые
русские оказались в своей стране если не изгоями, то по меньшей
мере людьми второго сорта. Но сам раскол был отражением кризиса традиционной идеологии и символизировал собой оппозицию
старины и новизны, заключенную уже в словах староверы, старооб-
рядцы. А.М. Панченко в своем исследовании именует противников
никониан во главе с протопопом Аввакумом традиционалистами, но
стоит обратить внимание на то, что «Житие протопопа Аввакума» –
это, в сущности, сочинение мемуарного характера, т. е. принадлежит
к жанру, практически неизвестному в средневековой Руси, который
появляется лишь в XVIII в., когда человеческая личность обретает
самоценность.
В исследовании А.М. Панченко также обращается внимание на
изменившееся в результате событий Смутного времени (когда оборвалась царствующая династия, на трон претендовали многочисленные самозванцы и новая династия воцарилась в результате выборов)
восприятие русскими людьми царской власти. Начался процесс
секуляризации фигуры государя, о котором стали говорить, как об
обычном, живом человеке. В 1680 г. царь Федор Алексеевич издаст
указ, запрещавший в челобитных уподоблять царя Богу («и то слово в челобитных писать непристойно»), свидетельствующий о том,
что этот процесс распространился и на саму власть1. Секуляризация
царского образа, в свою очередь, была связана с изменением в целом
восприятия государства, которое отделяется от фигуры государя, обретая самостоятельную ценность и одновременно становясь объектом претензий со стороны его подданных. Конечно, пройдет еще немало времени, прежде чем теория общественного договора станет для
всякого образованного русского человека «общим местом», но важно,
что русский человек постепенно начинал осознавать себя личностью,
не только объектом, но и субъектом истории.
Обращение к теме отношения к царской власти и восприятия государства в контексте разговора о культуре, конечно же, не случайно,
ибо «культурный переворот» был отражением трансформации миросознания русского человека – процесса, который можно описать как
процесс трансформации сознания средневекового в нововременное.
В свою очередь, этот процесс трансформации сознания был непременным условием и сутью трансформации традиционного общества
1
Полное собрание законов Российской империи (ПСЗ РИ). Т. 2. № 826. См. так-
же: Богданов А.П. Федор Алексеевич // Вопросы истории. 1994. № 7. С. 74.
20
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
в общество современного типа, т. е. того, что Макс Вебер назвал процессом модернизации.
Следует сразу оговориться: процесс трансформации средневекового сознания в нововременное, а вместе с ним и процесс трансформации традиционного русского общества в общество современного
типа далеко не завершился не только на рубеже XVII–XVIII вв., но
и по окончании петровских преобразований. Более того, сами эти
преобразования породили культурный раскол русского общества,
который, наряду с упрочением института крепостничества, стал
важнейшим фактором, определявшим ход русского исторического
процесса в последующий период, замедляя и искажая процесс модернизации. Свое влияние он безусловно оказал и на формирование
русской общественной мысли, в которой столь важное место заняли
характерные именно для нее проблемы «Россия – Запад», крестьянский вопрос, «народ и интеллигенция» и др.
М. Раев обозначил описанные им явления трансформации русской культуры как кризис традиционализма1. Эту мысль поддержал
Дж. Кракрафт, изучавший церковную реформу Петра I и архитектуру петровского времени2, а другой американский историк, Дж. Ле
Донн, в связи с этим отмечал: «Концепцию кризиса не следует понимать апокалиптически, как крушение мира традиционных ценностей
и появление нового, но скорее как возникновение мнения, что традиционный порядок оказался не в состоянии справиться с созданными
обстоятельствами новыми задачами и что необходимо преодолеть
возникшее в результате этого напряжение, дабы предотвратить уничтожение политического и социального единства, гарантирующего легитимность правящего дома и правящего класса»3.
Некоторые современные историки распространяют понятие кризиса традиционализма в целом на Русское государство предпетровского времени. Как свидетельства этого кризиса рассматриваются
такие явления, как стрелецкие бунты (т. е. мятеж полицейской опоры власти против самой этой власти), появление женщины во главе
государства, что шло вразрез не только с традициями престолонаследия, но и с традиционным стереотипом места женщины в русской
средневековой культуре, да и сам факт формального соправления
1
Raeff M. Understanding Imperial Russia: State and Society in the Old regime. New
York, 1984. Р. 37; Idem. Seventeenth Century Europe in Eighteenth-Century Russia? //
Slavic Review, 1982. Vol. 41. № 4. Р. 612–613.
2
Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Architecture. Chicago, 1988. Р. 42.
3
Le Donne J. Absolutism and the Ruling Class. The Formation of the Russian political
Order. 1770–1825. New York, Oxford, 1991. Р. XII.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]