Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 51
сего времени потребна была». Соответственно, именно благодаря
принуждению, ранее практиковавшемуся Петром, потребность в государственном принуждении теперь отпадала, а дворянством можно
было управлять с опорой на его честолюбие и рвение: «Мы надеемся,
что все благородное российское дворянство, чувствуя толикие Наши
к ним и потомкам их щедроты, по своей к Нам всеподданической верности и усердию побуждены будут не удаляться, ниже укрываться
от службы, но с ревностью и желанием в оную вступать, и честным
и незазорным образом оную по крайней возможности продолжать,
не меньше и детей своих с прилежностью и рачением обучать благопристойным наукам». По сути, служба оставалась обязательной для
дворянства, но для побуждения к ней достаточно было мер морального воздействия. Отказывающиеся служить и учиться символически
исторгались из политического сообщества – всем верноподданным
и истинным сынам Отечества следовало их «презирать и уничтожать»; кроме того, им запрещалось приезжать ко двору и участвовать
в публичных собраниях и торжествах1.
Несмотря на восходящую к кн. М.М. Щербатову легенду о том,
что манифест «из головы» сочинил запертый на ночь в комнате секретарь Петра III Д.В. Волков, заложенное в этом документе понимание отношений между монархией и дворянством к концу елизаветинского царствования имело все более широкое хождение. Довольно
явственные намеки на подобное понимание обнаруживаются и в описанной С.В. Польским «елизаветинской» редакции главы 22 части III
проекта Уложения («О дворянах и их преимуществе»), которая была
составлена около 1761 г. под руководством графа Р.И. Воронцова.
В статье объясняется, вполне традиционно, что дворянское звание
и связанные с ним преимущества – это награда соответствующим семьям за заслуги их предков. Возможность получения дворянства через «Табель о рангах» была введена Петром «по обстоятельству тогдашних времен» именно для поощрения дворян к наукам и военному
делу. Но сейчас потребности в таких мерах нет, поскольку все дворянство «с ревностию» упражняется «как в военных, так и в статских
делах». Что характерно, впрочем, даже среди молодого поколения
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 15. № 11444. Манифест о даровании вольности и свободы всему российскому дворянству, 18 февраля 1762 г. С. 912–915. Е.Н. Марасинова указывает, что «при внимательном прочтении Манифест о вольности дворянства
оказывался документом, призванным не столько провозгласить новые привилегии
высшего сословия, сколько усилить воздействие на мотивацию его представителей
в нужном для абсолютизма направлении». Марасинова Е.Н. Вольность российского
дворянства (манифест Петра III и сословное законодательство Екатерины II) // Российская история. 2007. № 4. С. 21–33.
52
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
элиты этот подход разделяли не все. И.И. Шувалов в свой записке
«О дворянской службе» (которая, по предположению С.В. Польского, могла быть написана в ответ на воронцовский проект) предполагал,
что свободой не служить воспользуются как раз те, «в которых склонности нет себя отличить и знания должности оте честву быть полезным», причем таких несознательных дворян будет довольно много.
По мысли фаворита, предоставлению дворянству воли должно было
предшествовать «просвещение» (обучение в школах): иными словами, Шувалов не считает, что честолюбивое рвение уже укоренилось
в дворянстве, это качество еще только предстояло сформировать1.
Те же самые мотивы оказываются и в центре дискуссий, развернувшихся в так называемой Комиссии о вольности дворянской, созванной Екатериной II в 1763 г. для рассмотрения судьбы манифеста
о вольности дворянства. Комиссия, состоявшая из ключевых сановников империи, начала свою работу в начале февраля 1763 г., и уже
к концу месяца престарелый А.П. Бестужев-Рюмин, бывший канцлер
империи, сформулировал свои возражения или, лучше сказать, поправки к предложенной в манифесте схеме. Не возражая вроде бы
против идеи вольности дворянства как таковой, он все же не считал возможным полагаться только на укоренившееся в дворянстве
честолюбие. Рассуждая вполне в духе предыдущего, петровского,
поколения сановников, Бестужев-Рюмин призывал принять меры,
«дабы дворяне, свободны будучи служить и не служить, не пришли
в нерадение о произведении себя в древнюю леность, но паче… добровольно и без малейшего принуждения поощрены были к снисканию
наук и побуждаемы к службе». Говоря конкретно, вельможа предлагал меры как символического воздействия (неслуживший дворянин
должен был уступать место в обществе даже и самому распоследнему
статскому служителю обер-офицерского чина), так и весьма ощутимые материально: неслужившим предлагалось запретить покупку
населенных имений. Не считал Бестужев-Рюмин возможным положиться даже и на сознательность служивших, но уволившихся со
службы дворян: требовались специальные меры, чтобы те «во вредительной праздности и беспечности не находилось». Вместе с тем
в представленном вельможей мнении возможность честолюбия
и ревнительного отношения к службе допускалась и у недворян: следовало позаботиться, чтобы у таких «не отнята была надежда к служ-
1
Польской С.В. «На разные чины разделяя свой народ…» Законодательное закрепление сословного статуса русского дворянства в середине XVIII века // Cahiers du
Monde Russe. 2010. Т. 51. № 2–3. Р. 303–328.
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 53
бе ревновать и для приобретения себе чести, не щадя себя усердно
трудиться»1.
Риторическая конструкция Бестужева-Рюмина была в целом
принята его коллегами, которые согласились с нормой о том, что
неслужившие дворяне должны всюду уступать первенство служившим; резкие возражения, однако, вызвало предложение запретить
неслужившим покупку имений. Оппоненты Бестужева (Н.И. Панин,
З.Г. Чернышев, К.Г. Разумовский и Я.П. Шаховской) уверяли при
этом, что идея бывшего канцлера противоречит стремлению императрицы стимулировать честолюбие дворянства. Екатерина «изволила
вольность дворянства российского от всякого стеснения освободить
и чрез то возбудить в нем честолюбие, которое признавается глав-
нейшим образом и наисильнейшим средством и поощрением к службе в благороднорожденных»; лишение же некоторых дворян издавна
принадлежавшего им права владеть населенными имениями не вписывается в эту логику. Бестужев-Рюмин, однако, парировал, утверждая, что никакого противоречия тут нет. Во-первых, «нелюбочестный
дворянин и пренебрегающий свое благородное рождение подвергает себя самоизвольно помянутому лишению права». Во-вторых, его
предложения как раз и были направлены «к отвлечению их из древнего о себе нерадения и небрежения»: вельможа считал, что запрет
неслужившим владеть населенными имениями суть «к их же [дворян] собственной пользе и к возбуждению честолюбия клонящееся
средство»2. Иными словами, хотя Бестужев-Рюмин и принимал логику, согласно которой честолюбие в дворянах можно и нужно было
возбуждать, в его изложении выходило, как кажется, что трансформация российского подданного еще не произошла – «древнее небрежение и нерадение» оставались нормой и постоянной угрозой.
Итоговый доклад комиссии, однако, отвергает это последнее
предположение. По словам его авторов, «комиссия изобретала такие
права, по которым бы вольность дворянская в российском государстве сопряжена была с усердием к службе… не от иных причин, как
только от вкорененного уже воспитанием видимого честолюбия, не
стесняя ничем иным вольности дворянской; а от того почитается, что
который дворян видя себя способным с юности не токмо сам возжелает [служить], но и крайне домогаться [службы] не ставит». Итак,
честолюбивое рвение уже пустило прочные корни, так что каждый
1
Омельченко О.А. Императорское собрание 1763 года (Комиссия о вольности
дворянской): Исторический очерк. Документы. М.: Московский гос. индустриальный
ун-т, 2001. С. 96, 99.
2
Там же. С. 63, 70, 102.
54
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
дворянин будет служить без всякого принуждения. Подобное преображение было результатом петровских реформ, включая и применявшееся первым императором насилие: «из худовоспитаемого дворянства российского» Петр «прямым насильством понудил служить тех,
которые, не имея вкорененного в себя честолюбия знанием и науками и не вкусив того, что служба раждает честолюбие, а честолюбие
ведет к службе, не понимали довольно славы своей и потому от службы удалялись». Авторы доклада прямо утверждали, что основатель
империи, «перерождая нравы, видимо, ни о чем ином не помышлял,
как вкоренить в дворянстве своего государства дух честолюбия и тем
довести его до склонности к службе и до усердия к общей отчества
пользе», и что действительно «дворянство столь много любочестием
уже движется», что принуждение стало излишним. Впрочем, предложенная Бестужевым норма о необходимости неслужившим уступать
символическое первенство служащим была принята1.
Сходные мотивы мы видим и в рассуждениях некоторых депутатов Уложенной комиссии, также обсуждавшей вопрос о статусе
благородного сословия. Петр Стромилов, депутат от курского дворянства, описывает честолюбие в качестве отличительной черты
дворянства в целом как «особливого рода» людей: России, с ее пространными пределами, для защиты своих границ необходим такой
род, который бы «предметом своего награждения ставил бы только
честь и славу, оставляя из виду покой и обогащение». Наличие такого честолюбия у современного ему российского дворянства Стромиловым под сомнение не ставится, более того, использование этой
риторики помогает ему настаивать на ограничении возможностей
для получения дворянского достоинства выходцами из других сословий. Депутат воспроизводит в связи с этим тезис об изменении
природы российских подданных – возможность автоматического
получения дворянства по достижении офицерского чина, введенная
Петром, была вынужденной мерой, потребность в которой ныне отпала: «справедливые по тогдашнему времени учреждения с переменою нравов уничтожились». Более того, ограничение доступа в ряды
дворянского сословия необходимо как раз для более эффективного
стимулирования дворянского рвения: «Редкость и важность сего награждения [дарования дворянства] произведет в благородных сердцах больше побуждения»2.
1
Омельченко О.А. Императорское собрание 1763 года... С. 113, 114, 119.
2
Сборник Русского исторического общества / под ред. А.А. Половцова. Т. 4. СПб.:
Тип. Императорской Академии Наук, 1869. С. 206, 207.
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 55
Разумеется, ровно та же самая риторическая конструкция могла быть использована и для обоснования прямо противоположных
предложений. Депутата от г. Рузы Иван Смирнов возражал против
ограничения доступа в ряды дворянства, предлагая даже вообще отменить потомственное дворянство, в его модели последующие поколения должны были бы постоянно подтверждать дворянский статус
семьи новыми заслугами. Подобная мера, полагал Смирнов, была
нужна «для усиления в потомках ревности к службе, для отвращения
уныния, нерадения и отчаяния, и для ободрения людей самого низше-
го состояния к достижению высшей степени чести»; благодаря этому
«у дворян отчаяние, леность и неминуемое о себе радение искоренятся». Иными словами, честолюбие здесь описывается как качество,
которое может быть со временем утеряно и которое нужно постоянно
поддерживать в подданных1.
* * *
В дискуссиях о вольности дворянства явственно слышны, конечно, отзвуки знакомства с «Духом законов» Монтескье, где именно
честолюбие полагается основой монархической формы правления
и ключевым элементом, отличающим монархию от деспотии, построенной на страхе. Утверждение о наличии у российских дворян
честолюбия, таким образом, намекает и на необходимость признания
России монархией, а не деспотией (а значит, в пределе и на необходимость введения, как это и положено в монархии, таких законов, которые были бы обязательны для самого правителя. Кроме того, ссылки на свойственное российскому дворянству честолюбие начинают
играть к середине XVIII в. ключевую роль в обосновании привилегий
благородного сословия, его претензий не только на свободу от принуждения, но и на политическое соучастие.
Не случайно именно на елизаветинскую эпоху приходится относительная (по сравнению с петровской эрой) реабилитация родословного дискурса. Это не значит, конечно, что российской элите
начала XVIII в. было не свойственно генеалогическое чванство. Известно, как кичился виднейший петровский дипломат кн. Б.И. Куракин своим происхождением от Гедеминовичей; не менее известно,
что составление А.П. Волынским собственного родословного древа,
подчеркивающего его родство с российскими государями, сыграло роковую роль в судьбе этого амбициозного вельможи. Начиная
с 1740-х гг., однако, мы видим активное «вспоминание» и конструи-
1
Там же. С. 214, 215.
56
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
рование дворянскими семьями своих родословных. Здесь накладывались друг на друга, с одной стороны, вполне реально сохранявшаяся
родословная память, а с другой, нарастающее усвоение импортных
интеллектуальных конструкций, подчеркивающих политическую
роль аристократии. Собственно, и для Куракина родословная спесь
была ключевым элементом его «западничества», с одной стороны,
помогая князю представлять себя как ровню западноевропейским
аристократам, с которыми ему приходилось иметь дело, а с другой,
питая остро ощущавшееся им индивидуальное чувство собственного
достоинства.
Эти процессы наглядно отразились в судьбе документов Разрядного архива. В первые десятилетия XVIII в. они хранились в небрежении: в 1711 г. по указу Петра их снесли в «нижние палаты» под
бывшим помещением Разрядного приказа, в 1714 г. и вовсе сложили
в сундуки на «Старом казенном дворе»; после пожара 1737 г. дела
«с великою трудностию» перенесли в «сенатскую архиву» в Кремле. В феврале 1741 г., в недолгое царствование Иоанна Антоновича,
было велено привести архив в порядок: составить «реестр обстоятельно всем фамилиям», а также «сколько поныне сначала разрядных дел описано, прислать обстоятельную ведомость, и сколько еще
не описано и не разобрано, и чего именно, а которые еще не описаны, те б, конечно, описываемы и в удобные места собираны по описи
порядочно и содержаны б были в добром хранении». С воцарением
Елизаветы Петровны интерес к этим документам только вырос: Герольдмейстерская контора требовала, чтобы ей из Москвы ежемесячно докладывали о том, как идет составление описей и указателей
к делам. Подобное внимание объясняется возросшим спросом на сведения из Разрядного архива: 28 апреля 1746 г. «Герольдмейстер имел
рассуждение, что разных фамилий персоны требуют справок с подаными родословными от тех фамилий в Разряд росписей, а некоторые
и копий». С находящегося в Москве архива велено было сделать дубликаты для использования в Санкт-Петербурге, сами родословные
росписи хранить под печатью и делать выписки только в присутствии
дьяка1.
Показательно, что из 70 известных нам недорослей, принятых
в 1762 г. в Сухопутный шляхетный кадетский корпус, не менее половины – 36 человек – смогли вспомнить московские чины своих прадедов (десять из них претендовали на происхождение от стольников)2.
1
РГВИА. Ф. 286. Оп. 1. Д. 241а. Л. 56–58, 132, 133.
2
РГВИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 3162.
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 57
Здесь бросается в глаза и степень преемственности нового образованного дворянства XVIII в. по отношению к московской элите; и сам
факт того, что командование корпуса считало теперь необходимым
задавать молодых дворянам подобные вопросы, а ответы записывать.
Для сравнения, в начале 1730-х гг. поступающие в корпус недоросли
нередко и служб отца не могли назвать, а уж вспомнить чин деда (не
говоря уже о прадеде) готовы были единицы.
Тем не менее в российских дискуссиях середины XVIII столетия
связь между честолюбием и дворянством описывается несколько иначе, чем это предполагалось Монтескье и другими авторами, размышлявшими о месте и роли дворянства в обществе. Палитра мнений,
высказывавшихся по этому вопросу западноевропейскими теоретиками, была весьма разнообразной, включая и прямо противоречащие
друг другу подходы1, однако в целом честолюбие дворянства описывалось скорее как формировавшееся веками и укорененное в дворянской среде, передававшееся через воспитание в дворянских семьях
или даже прямо с «кровью». Честолюбие в рамках этой доктрины
можно и нужно было поощрять или даже восстанавливать, если оно
пришло в упадок, однако фундаментально речь все же шла об исторически сложившемся качестве. В российском же контексте честолюбие
российского дворянства не описывается как исторически сложившееся или восстановленное, наоборот, это качество новообретенное; мы
мало находим в этот период ссылок на роль «крови» как носителя
«чести» и на роль дворянской семьи как вместилища честолюбия.
Наоборот, данное качество скорее связывается с «воспитанием», причем с воспитанием, полученным благодаря государству, тогда как допетровское дворянство описывается как «худовоспитаемое». Примечательно так же, что родословная спесь, не подкрепленная текущими
заслугами и образованием, последовательно оказывается предметом
высмеивания в литературе на протяжении всего XVIII столетия; да
и сами родословные выписки, которых виднейшие «фамилии» империи добивались из Разрядного архива, были прежде всего описанием
служб их предков, а не подтверждением генеалогической чистоты.
Поэтому неудивительно, что в рассуждениях многих российских
авторов середины столетия честолюбие вовсе не обязательно свойственно всему дворянству, наоборот, оно скорее является не общей
характеристикой всего сословия, но отличительной чертой лишь
избранной его части, «истинного шляхетства». В 1730-е гг., как мы
1
Обзор см. в: Smith J.M. Nobility Reimagined: The Patriotic Nation in Eighteenth-
Century France. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.
58
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
видели, сенаторы полагали, что, «не имея над собою учрежденной
команды», дворяне непременно пустятся в «ябеды», «с пьянства
[в] наглыя обиды и в самыя богомерзкие татьбы и разбои»; А.П. Волынский ожидал «разбоев и грабежей» именно от «подлого шляхетства», т. е. от низших слоев дворянства, это описание мало разнится
с современными описаниями крестьян, которых якобы только надзор
со стороны помещиков и может удержать от лени и хаоса. Конечно,
нарратив упадка дворянских качеств среди низших, беднейших слоев благородного сословия являлся общим местом и в западноевропейской теоретической литературе того времени. Однако в России
в рассматриваемый период особенно бросается в глаза готовность
образованной дворянской элиты отгородиться от тех, кто вроде бы
формально являлся их собратьями по сословию, поставить под сомнение их честолюбие, а значит, и готовность к «вольности» и к политическому соучастию: образы дворян, которые и не дворяне вовсе,
а «скотинины», занимают центральное место в сатирической литературе второй половины века.
Разумеется, со временем в пространстве российской общественной мысли начинают звучать и иные голоса, которые представляют
честолюбие как безусловно свойственное всем дворянам качество
просто в силу их происхождения. Рассуждая о дворянстве (видимо,
не позднее середины 1780-х гг.), кн. М.М. Щербатов настаивает, что
честолюбие – главная «страсть, побуждающая человека ко всем благородным подвигам» – прививается именно в контексте дворянской
семьи, с юного возраста, путем наблюдения за разговорами и поведением старших. Щербатов здесь считает уже возможным говорить
о дворянах и дворянстве в целом: ребенок получает первоначальное
представление о будущей службе в любой дворянской семье, честолюбие описывается как «совершенно свойственное» дворянину вообще. Но характерно, что даже аристократ князь Щербатов считает
нужным постоянно подчеркивать в связи с этим базовое природное
равенство людей вне зависимости от сословной принадлежности:
люди «все суть братия и все суть равно благородны», «не лишен от
природы ни единый человек способов приобрести все сии нужные
знания». Предпочтение, оказываемое дворянам при назначении
к определенным должностям и родам службы, является лишь вопросом «удобства» для правительства, более высокой вероятности
найти среди дворян подходящих кандидатов для исполнения таких
обязанностей1. Как отмечает Д.Я. Калугин, во второй половине сто-
1
Щербатов М.М. Размышления о дворянстве // Щербатов М.М. Избр. труды /
сост. С.Г. Калинина. М.: РОССПЭН, 2010. С. 347–374 (цитата: с. 357, 362).
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 59
летия честь все чаще перетолковывается не как отличительное свойство дворянства, но как качество, присущее всем порядочным («честным») людям1.
* * *
Ключевым, конечно, является вопрос о природе подданных и в одном из важнейших памятников российской общественной мысли
второй половины XVIII в. – екатерининском «Наказе». Следуя за
своими источниками, императрица прямо формулирует здесь доктрину, согласно которой человеческое поведение определяется некоторой внутренней логикой, исходить из которой и должен всякий
правитель, только в этом случае он может править эффективно, не
превращаясь при этом в тирана. Собственно, цель «Наказа» и состоит в том, чтобы описать эту логику, а значит, и ключевые принципы
государственного управления.
С одной стороны, подданные (а точнее, члены политического сообщества) полагаются здесь стремящимися к общему благу: поскольку «закон христианскиий научает нас взаимно делати друг другу
добро, сколько возможно», они естественным образом хотят «видети все отечество свое на самой вышней степени благополучия, славы, блаженства и спокойствия». С другой стороны, тезис этот носит
нормативный характер: императрица считает нужным оговариваться, что «полага[ет] сие законом веры предписанное правило, за вкоренившееся, или за долженствующее вкорениться в сердцах целаго
народа»; «всякаго честнаго человека в обществе желание есть, или
будет» стремиться к общему благу2; вкоренилось ли уже это прави-
ло в сердцах россиян или еще нет, не совсем понятно. Одновременно
в «Наказе» признается, что подданный в общем и целом эгоистичен:
«Всякий человек имеет более попечения о своем собственном, нежели о том, что другому принадлежит; и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может, что другий у него отымет». Даже
личный выбор в пользу добра, в описании Екатерины, определяется
интересами самого человека: «Великое благополучие для человека
быти в таких обстоятельствах, что когда страсти его вперяют в него
мысли быти злым, он однако щитает себе за полезнее не быти злым».
Разумеется, императрица допускает, что некоторые люди выбирают
1
Калугин Д.Я. Проза жизни: русские биографии в XVIII–XIX вв. СПб.: Изд-во
Европейского ун-та, 2015. С. 77. Примеч. 70.
2
Наказ Комиссии о сочинении проекта Нового уложения Екатерины II / под ред.
Н.Ю. Плавинской. М.: Памятники исторической мысли, 2018. С. 338.
60
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
добро вне зависимости от обстоятельств, однако это скорее исключения, полагаться на которые правитель не может1. Из этого следует,
что на правителя ложится обязанность создавать такие «обстоятельства», когда человеку будет «полезнее» не быть «злым».
Как утверждает Екатерина уже в преамбуле к «Наказу», для того,
чтобы правитель мог обеспечить соблюдение законов, а соответственно, и достижение общего блага, принимаемые им законы должны
соответствовать «разположению народа», или народным «нравам»:
«Законы весьма сходственные с естеством суть те, которых особенное разположение соответствует лучше разположению народа, ради
котораго они учреждены»2. Именно понятие «нравы» оказывается,
таким образом, ключевым для изложенной в «Наказе» политической
доктрины и центральным сюжетом общественной мысли екатерининского царствования. С одной стороны, предполагается, что именно
существующие нравы обусловливают как темпы, так и направления
возможного движения к общему благу. Но с другой, поскольку нравы
не являются неизменными, воздействие на эти нравы объявляется не
просто возможным, но и необходимым, важнейшим инструментом
государственной политики; существенно при этом, что нравы могут
не только улучшаться, но и ухудшаться.
Понятием «нравы», одним из ключевых для «Наказа», императрица обязана, конечно, своим источникам, прежде всего Монтескье. Автор «Духа законов», как известно, выводил нравы – довольно механистично – из климата: в рамках гуморальной теории климатические
особенности той или иной местности определяли течение физиологических процессов в организме (свойства и циркуляцию гуморов),
которые напрямую влияли на поведение. Как отмечает Н.Ю. Плавинская, Екатерина в своем сочинении отходит от подобной схематичности: хотя она и упоминает климатический фактор уже в главе I, в дальнейшем он играет в ее построениях очень скромную роль.
Скорее, «нравы», в понимании Екатерины, складываются временем,
они почти синонимичны «обычаям» (как это видно, например, из параграфов 59 и 60) и отражают коллективные представления народа
(в отличие от представлений законодателя): «Нравы и обычаи суть
установления всего во обще народа» 3.
Формируясь исторически, полагает автор «Наказа», нравы могут
изменяться лишь весьма медленно. Это обстоятельство и является
1
Наказ Комиссии о сочинении проекта Нового уложения Екатерины II. С. 296,
344.
2
Там же. С. 340.
3
Там же. С. 33, 350.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]