Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 31
дает без пощады великую, а не уймутся» от своей лени и привычки
отлынивать от службы. В итоге Посшков вынужден констатировать,
что неправда в чиновниках «вельми вкоренилась и застарела». Из
этого следовали и вполне практические последствия: правитель должен был принимать во внимание такую испорченность своих подданных при составлении законов и вообще устроении государственной
жизни. Посошков с одобрением упоминает о том, что в западноевропейских странах для подтверждения транзакции достаточно простой
подписи на документе: это существенно облегчает и ускоряет ведение
торговых операций по сравнению с российскими порядками. Тем не
менее он не готов рекомендовать введение таких правил в России: до
тех пор, пока «неправда не искорениться», надо по-прежнему требовать подписания документов также и поручителями1. В высшей степени такой пессимизм был характерен и для самого Петра.
Отказ увидеть и узнать «правду» и поступать в соответствии с ней
мог объясняться в этом контексте весьма традиционно, как проявление подданными злостного упрямства, «злонравия». Хотя подобное
злонравие и являлось прямым отражением общей испорченности человечества, эхом Адамова падения и первородного греха, оно, в свою
очередь, также было вопросом личного выбора каждого, того самого
«самовольства», которое позволяло человеку вставать на путь как добра, так и зла. Вспоминая стрелецкий бунт 1682 г., граф А.А. Матвеев
пишет о «самовольных» мятежниках. Склонность стрельцов к «самовольству» он прямо объясняет их «братоненавистной и неискорененной ненавистью, [которая] в человеческий род уже внедрилась»
настолько, что «ни божественные, ни естественные законы, ни государственные и всенародные права отнюдь такую вредную и зелопагубную язву испроврещи не могут чрез бесчисленные уже лета век».
В основе этой язвы лежат и «Авелева трагедия с братом его Каином»,
и «первое нравоучение злокозненной змеи Еввиной». При этом сам
Матвеев, разумеется, обещает излагать историю мятежа «в самом
подлинном объявлении, по сущей правде о всем беспристрастно»2.
Петр I также принадлежал к этой интеллектуальной традиции.
Генеральный регламент 1720 г. сулит тяжкую кару тем участникам
заседания в правительственном органе, которые «с упрямства или
неправды правдивым голосам не последует, а ежели следовать будет некому, а он правдивого своего голоса в протокол записать не
1
Кафенгауз Б.Б. И.Т. Посошков, его жизнь и социально- экономические воззре-
ния. С. 177, 158, 160.
2
Матвеев А.А. Записки графа Андрея Артамоновича Матвеева / публ. И.П. Саха-
рова // Рождение империи. М.: Фонд Сергея Дубова, 1997. С. 362.
32
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
велит»1. Из последнего пассажа следует, что правильное решение,
«правдивый голос», в каждом случае только одно, и оно очевидно голосующему, а отклонение от него может быть понято только как сознательный отказ от «правды».
И действительно, неспособность понять и принять его реформы,
поступать в соответствии с его представлениями о должном и правильном (преимущества которого были ведь так очевидны!) трактовалась государем именно как «злонравие», как преднамеренный отказ
видеть «правду» и описывалось в таких категориях, как «упрямство»,
«леность» или, разумеется, как прямая измена и «воровство». Так или
иначе, в основе этого «злонравия» лежали «страсти» (еще одно многозначное понятие, унаследованное от предыдущей эпохи!), и отсылки
к «страстям» как причине неверного, своекорыстного и не отвечающего царским ожиданиям поведения подданных встречаются, как мы
видели, во множестве официальных документов и законодательных
актов второй половины петровского царствования. В «Должности»
адмиралтейского прокурора законодатель раз за разом упоминает
именно «страсти» – наряду с ленью и глупостью – как возможную
причину нарушения установленных порядков: «буде неисполнено,
зачем (законная ль) невозможность ли какая помешала, или по какой страсти или лени»; «неправое доношение учинит по какой страсти». Допускается, впрочем, что подданный «учинил никакой [не]
ради страсти, но оплошкою просмотрел». Указ рекетмейстеру 1722 г.
также предполагает, что нарушения допускаются «по страсти», т. е.
«посяжкою, маною или молчанием или проволочкою»2. Волокита
может допускаться чиновниками «по какой своей собственной страсти и склонности»3; преступления против государственного интереса могут быть совершены или «с умыслу, злости и упрямства», или
же «забвением и простотою, а без умыслу и упрямства»4. Соответственно, требуется «чтобы комиссар в сборе приходских денег чинил
сущую правду», «в поголовной переписи чинили самую правду без
всякой утайки и коварства», и так далее5.
В рамках позднемосковских барочных представлений в ответ на
«злонравное» поведение подданных властитель должен был попы-
1
Воскресенский Н.А. Законодательные акты Петра I. С. 488.
2
Там же. С. 320–322, 345–346.
3
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 5. № 3290. 23 января 1719 г. О безволокитном и правом
вершении дел. С. 621.
4
РГАДА. Ф. 16. Оп. 1. Д. 178. Л. 5–5 об.
5
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 5. № 3294. Январь 1719 г. Инструкция или наказ воево-
дам. С. 628, 630.
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 33
таться помочь им преодолеть свое «упрямство» и увидеть «правду»,
применяя для этого в том числе и принуждение. Эта риторика становится и частью петровского мифа – именно такую лексику считает
необходимым вложить в уста монарха А.А. Нартов, передавая речь
Петра к прусскому посланнику Мардефельду: «Невежество, упрямство, коварство ополчались всегда на меня с того самого времени, когда полезность в государство вводить и суровые нравы преобразовывать намерение принял… непослушных и зловредных исправляю по
необходимости»1. Сопротивление реформам описывается здесь как
вызванное «упрямством» нежелание увидеть их «полезность». Если
и принуждение не помогает, значит, подданный настолько закоснел
в своем «злонравии», что правитель обязан принять меры по устранению его из социума, в том числе и физически, чтобы «злонравие» не
распространилось на других.
Показательна в этом отношении известная переписка Петра с царевичем Алексеем в конце 1715 – начале 1716 г., обозначившая окончательный разрыв между государем и его старшим сыном. В своем
исходном письме Петр, у которого как раз незадолго до того родился
сын от его новой жены Екатерины, упрекает Алексея в неисполнении обязанностей наследника престола и прежде всего в нежелании
изучать военное дело. Он приводит рациональные доводы, подкрепленные историческими примерами, объясняя, почему будущий
правитель должен не просто полагаться на своих генералов, но и сам
досконально знать искусство ведения войны, особенно в тех обстоятельствах, в которых находится сейчас Россия. Единственным оправданием для царевича могла бы быть физическая неспособность к воинским упражнениям, но это не тот случай: «Бог не есть виновен, ибо
разума тебя не лишил, ниже крепость телесную весьма отнял, ибо
хотя не весьма крепкой природы, обычае и не весьма слабой». Соответственно, Петр требует от Алексея принять свои обязанности
и «любить» военное дело, изучать его с «охотой»: «я не научаю, чтоб
охоч был воевать без законныя причины, но любить сие дело и всею
возможности снабдевать и учить». Алексей такой «охоты» к военному ремеслу не проявляет («не имея охоты, ни в чем обучаешься»),
и отец вновь и вновь требует от сына отставить отговорки: «Слабостию ли здоровья отговариваешься, что воинских трудов понести не
можешь? Но и сие не резон! Ибо не трудов, но охоты желаю2, кото-
1
Нартов А.А. Рассказы о Петре Великом (по авторской рукописи) / подг. текста
рукописи и приложений, вступ. ст. П.А. Кротова. СПб.: Историческая иллюстрация,
2001. С. 76.
2
Здесь и далее курсив мой. – И. Ф.
34
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
рую никакая болезнь отлучить не может», настаивает он. Отсутствие
у царевича необходимой «охоты» воспринимается как проявление
злонравия и упрямства: «какова злова нрава и упрямого ты исполнен!». Поскольку злонравие так глубоко укоренилось в Алексее, что
ни отцовские упреки, ни даже побои (о которых царь упоминает
в письме) не заставили его отказаться от своего упрямства, надежды
на исправление остается мало. «Наследства лишу, яко уд гангренный», – угрожает Петр своему сыну лишением престола1.
В своем ответном письме Алексей, разумеется, не пытается спорить с отцом, полностью соглашается со всеми его претензиями
и даже признает свою неспособность наследовать корону, но объясняет свое неудовлетворительное поведение не собственным выбором,
но физическими причинами: «...памяти весьма лишен… и всеми силами умными и телесными ослабел»2. Однако Петра такой ответ не
устраивает. В следующем письме он упрекает сына за то, что тот не
отвечает прямо на предъявленные обвинения, речь, как мы помним,
шла не о физической негодности царевича, а именно об отсутствии
у него «охоты», о его сознательном отказе принять свои обязанности
сына и наследника: «ибо там о вольной негодности и неохоте к делу
написано». В представлении Петра, таким образом, охота или неохота к военному делу полностью зависит от воли Алексея, это вопрос его свободного выбора. Отказ сделать единственно возможный
и правильный выбор говорит о его испорченности, «жестокосердии»,
которое не позволяет верить царевичу вообще ни в чем, в том числе
и его обещаниям не претендовать в будущем на корону. «К тому ж
и Давидово слово: всяк человек ложь», – завершает Петр свое письмо
пессимистическим выводом об испорченности любого человека вообще и ставит Алексею ультиматум: или «нелицемерно удостой себя
наследником», или постригайся в монахи3 (курсив мой. – И. Ф.).
Отдельный вопрос состоит, конечно, в том, в какой степени эта
переписка отражает собственный образ мыслей Петра, а не навязанные ему риторические конструкции. Подлинников этих писем, которые были бы написаны рукою самого царя, в нашем распоряжении,
1
Петр Алексею 11 октября 1715 г. Устрялов Н.Г. История царствования Петра
Великого. Т. 6. СПб.: Тип. II Отделения Собственной ЕИВ Канцелярии, 1859. С. 346–
348; Павленко Н.И. Царевич Алексей. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 66–68. Об этом
эпизоде см. также: Bushkovitch P. Peter the Great: The Struggle for Power, 1671–1725.
Cambridge: Cambridge University Press, 2001. С. 339–350.
2
Алексей Петру 31 октября 1715 г. Устрялов Н. Г. История царствования Петра
Великого. Т. 6. С. 348–349.
3
Петр Алексею 19 января 1716 г. Устрялов Н.Г. История царствования Петра Великого. Т. 6. С. 349–350.
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 35
как кажется, нет. С большой вероятностью к составлению этих программных текстов был причастен кто-то из его сотрудников, возможно, Феофан Прокопович, который занимает видное место в окружении Петра как раз около 1715 г., когда в петровских законодательных
актах начинают регулярно упоминаться «страсти»1. Любопытно, что
именно осенью 1715 г. датский посол Вестфален сообщал о разговоре, состоявшемся у него с Петром о положении дел во Франции, где
вместо недавно скончавшегося Людовика XIV на престол взошел его
малолетний правнук Людовик XV. Петр считал, что подобная ситуация весьма опасна для государства и что правитель обязан передать
власть в руки способного к правлению принца, а неспособного отстранить от престолонаследия, невзирая даже на родство. Если палец
охватит гангрена, не должно ли решиться отсечь этот палец, вместо
того чтобы дать гангрене погубить все тело целиком, риторически вопрошает Вестфалена Петр2.
Ту же самую метафору подлежащего ампутации «гангренного
уда» мы находим и в стихотворении Симеона Полоцкого «Уд целити». Имея в виду действия церкви по отношению к заблуждающимся, поэт писал, что «уд некий, аще тлети начинает, не отсекаем, но
целим бывает»: имеется в виду, что необходимо пытаться вернуть
такого заблудшего к истиной вере (а подданного к послушанию властям), в том числе и с применением принуждения. Однако если он
продолжает упорствовать, если воспаление не спадает, но лишь распространяется далее, то необходимо решиться на ампутацию: «аще
вредом тлится, от здрава тела ножем отлучится»3. Эту же метафору
употребляет, в свою очередь, и сам Феофан Прокопович в «Слове
о состоявшемся между империею российскою и короною шведскою
мире 1721 года…», оправдывая ликвидацию стрелецкого войска:
«И добро что тогда ексавторовано и отставлено: была бы то гангрена некая, свое, а не чуждее тело вредящее»4. Метафора «гангренного
уда» оказывается, таким образом, довольно ходовой для описания
подданных, не желающих добровольно принимать свой долг; какими
бы ни были конкретные источники подобных воззрений у Петра, мы
видим, что к 1715 г. он артикулировал их вполне уверенно.
1
О соответствующих представлениях Феофана см.: Чумакова Т. Антропология
Феофана Прокоповича // Человек вчера и сегодня: междисциплинарные исследования. Вып. 1. М.: ИФ РАН, 2008. С. 193–202.
2
Bushkovitch P. Peter the Great. С. 347.
3
Полоцкий С. Вирши. С. 378.
4
Прокопович Ф. Избр. труды / сост., авт. вступ. ст. и коммент. И.В. Курукин. М.:
РОССПЭН, 2010. С. 177.
36
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
* * *
Для наших целей существенно, однако, что петровское законодательство не ограничивается просто констатацией пессимистического
представления о природе царских подданных. Новаторский характер
петровского подхода состоит в том, что помимо традиционных призывов к подданным открыть глаза и увидеть «правду» и одновременной
готовности ампутировать «гангренные уды», в эту эпоху мы находим
и попытки учесть несовершенство подданных и их подверженность
«страстям» в самом устройстве государственных институтов. Одной
из наиболее известных и своеобычных таких попыток является введение коллективных механизмов принятия решений в правительственных органах, в частности, в знаменитых коллегиях. Законодатель
объясняет это нововведение именно невозможностью положиться на
единоличные решения какого-то одного человека, поскольку такие
решения неизбежно будут приняты под влиянием «страстей», а не
в интересах общего блага. Поэтому коллективные – коллегиальные –
методы принятия решений призваны ограничить произвол сановников, доверять которым у Петра нет никакой возможности. Как объясняет законодатель, коллегии – это «собрание многих персон вместо
приказов, в которых президенты, или председатели, не такую мочь
имеют, как старыя суд делали, что хотели. В Коллегиях же президент
не может без соизволения таварыщеф своих ничего учинить, и протчия обязательства великия есть что отнимают старыя поползновения
делать»1. Принцип коллегиальности внедрялся самодержавным монархом не только в коллегиях, но и в целом ряде других сфер управления2. Наиболее емко, пожалуй, эта доктрина изложена во введении
к «Духовному регламенту» (1721), где Петр объясняет, что введение
коллективного («соборного») управления в церкви вместо патриаршества вызвано как раз невозможностью положиться на единоличные решения какого-то одного человека в силу присущих всем людям
«страстей»: «Понеже в единой персоне не без страсти бывает»3.
Переосмысления подобных представлений о природе подданных
начинается уже вскоре после смерти первого императора. Особенно
ярко оно отразилось в самой настоящей дискуссии, развернувшейся
1
Воскресенский Н.А. Законодательные акты Петра I. С. 66.
2
Там же. С. 128, 203, 206–207, 229, 240. См. подробнее: Fedyukin I. Passions and
Institutions: The Notions of Human Nature in the Theories and Practices of Administration
from Peter I to the Emancipation of the Nobility // The Creation of a Europeanized Elite in
Russia: Public Role and Subjective Self / Ed. A. Schönle, A. Zorin and A. Evstratov. DeKalb:
Northern Illinois University Press, 2016. С. 26–45.
3
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 6. № 3718. С. 314.
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 37
в 1730-х гг. между ключевыми правительственными органами и министрами по жизненно важному для политического класса империи
вопросу о продолжительности обязательной службы дворянства.
Пет ровская система предполагала пожизненную службу или, вернее,
службу до наступления полной физической неспособности служить
далее. В аннинское царствование, однако, раздаются голоса, призывающие ограничить службу некоторыми «урочными летами»1. Хотя
звучавшие в ходе политического кризиса 1730 г. призывы «полегчить» дворянству ни к чему и не привели2, вскоре в правительственных кругах появляются и первые практические предложения о сокращении срока службы дворян. Как выясняется при ближайшем
рассмотрении, ключевым для их авторов является представление
о возможности и даже предпочтительности «охотной» – добровольной – службы со стороны дворянства. Петр, как мы помним, тоже
требовал от царевича Алексея «охоты» к военному делу. Теперь, однако, предполагается, что «охоту» можно и должно не просто требовать от служащих, но порождать путем создания благоприятных условий службы.
Так, Воинская комиссия во главе с фельдмаршалом Б.Х. Минихом предлагала в 1731 г. ввести для служащих в создаваемых кирасирских полках целый ряд привилегий и «выгод». Часть из них носила
материальный характер, но одновременно Комиссия пишет о мерах,
как бы мы сейчас сказали, морального стимулирования, таких как
освобождение от телесных наказаний, введение системы регулярных
отпусков для присмотра за своими деревнями и в том числе сокращенный срок службы. Все это, надеялись авторы, позволит не только
перейти к комплектованию вновь создаваемых элитных полков на
добровольной основе, но сформируют у кирасирских офицеров особый настрой, энтузиазм: «Чрез оное может при оном корпусе ревни-
тельное тщание к службе введено быть». Благодаря этому, полагала
Комиссия, не только повысится боеспособность кирасирских полков
по сравнению с уже существующими драгунскими, но в целом «шляхетству ко временной и не отягченной службе придастся авантаж
довольной»3.
1
Курукин И.В., Плотников А.Б. 19 января – 25 февраля 1730 года: События, люди,
документы. М.: Квадрига, 2010. С. 211, 222.
2
Обзор см.: Петрухинцев Н.Н. Царствование Анны Иоанновны: формирование
внутриполитического курса и судьбы армии и флота, 1730–1735 гг. СПб.: Алетейя,
2001. С. 141–165.
3
РГВИА. Ф. 23. Оп. 1/121. Д. 1250. Л. 129–129 об.
38
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
Эти и подобные им предложения, формулировавшиеся в 1730-х гг.
такими деятелями, как фельдмаршал Миних или граф А.И. Остерман, отражали довольно стандартные для Западной Европы того времени представления о том, что служащими необходимо управлять,
опираясь на их честолюбие, а не на принуждение. Как указывал еще
в середине 1710-х гг. известный прожектер Генрих Фик, в Швеции
нет необходимости принуждать дворян к службе поскольку:
...ко всем государственным службам и управлениям всегда искусных
людей больше находитца, нежели королю потребно, так что, когда какая
гражданская или воинская служба или место порожно бывает, ко всякой
службе, хотя высокой, хотя ниской, всегда довольно охотных, которыя
сами к тому домогаются, которые свои дела и управление с основания
разумеют и однакож зело просить принуждены, пока службу получат1.
Служащих, по мысли Фика, следовало привлекать достаточ-
ным жалованьем, перспективой повышения в чинах и «сносными
уставами». И напротив, настаивал прожектер, «никогда искусных
подданных сего государства [России] к делам склонить не можем,
ежели надежда к тому к жалованью и к повышению чина оных не
побуждает»2.
Принятые в 1736–1737 гг. указы о реформе службы и обучения
дворян имеют в своей основе именно представления о предпочтительности «охотной» и ревностной службы. Указом 6 мая 1736 г.
предписывалось определять годных к службе недорослей в полки
«по их желаниям», а малолетних обучать грамоте «и прочим наукам,
кто к чему охоту возымеет»3. Указ 9 февраля 1737 г. прямо объявлял,
что цель предлагаемой системы зачисления на службу состоит не
только в том, «чтобы шляхетство все были обучены и ко употреблению в воинскую и гражданскую службу угодные», но и в том, чтобы
под ее воздействием недоросли к службе «свои прилежные рачения
прилагали»4. Так называемое «Представление об утеснениях народа»
утверждает, что если установить урочные лета службы с последую-
1
Ларина [Прокопенко] Я.И. Осмысление роли образования в государственном
строительстве: Проекты Генриха Фика в первой четверти XVIII века // «Регулярная
академия учреждена будет…»: Образовательные проекты в России в первой половине
XVIII века / под ред. И.И. Федюкина, М.Б. Лавринович. М.: Новое издательство, 2014.
С. 34–68.
2
РГАДА. Ф. 248. Оп. 2. Кн. 58. Л. 33.
3
ПСЗРИ. Собрание I. Т. 9. № 6949, подтвержден в августе в: ПСЗРИ. Собрание I.
Т. 9. № 7039.
4
Там же. Т. 10. № 7171.
Глава 2. Представления о личности в общественной мысли... 39
щей отставкой, то каждый дворянин, «будучи в службе, с прилежани-
ем и охотою службу свою отправлял бы»
1
.
Подобный подход, как мы увидим далее, находил понимание не
у всех представителей элиты: многие сановники петровского призыва сомневались, что дворянство вообще способно проявлять подобное рвение. Любопытно, что критикуя чуть позднее, в 1740 г.,
в своем «Всеподданнейшем донесении» манифест 31 декабря 1736 г.
сенаторы указывали, что, «видя таковое матернее Вашего императорского величества попечение [предоставленные манифестом льготы. –
И. Ф.], чаемо было, что шляхетство российское большую ревность
к службе восприяло», иными словами, если не целью манифеста, то
одним из ожидаемых последствий его принятия было именно более
ревнительное отношение дворянства к службе. Этого, однако, не произошло: вместо рвения дворяне проявили свои худшие качества, используя пробелы в законодательстве для отлынивания от службы.
Сенаторы в очередной раз объясняли, что раз дворянам не хватало
честолюбия добровольно стремиться в службу, то и с волей они не
справятся: «не имея над собою учрежденной команды», они пустятся в «ябеды», «с пьянства [в] наглыя обиды и в самыя богомерзкие
2
татьбы и разбои»
. В этом смысле «Донесение» звучит как заочная
полемика с неизвестными нам авторами манифеста 31 декабря, обещавшими повышение «ревности» со стороны дворянства, но просчитавшимися, как об этом и предупреждали ранее сенаторы.
Тем не менее в последующие десятилетия представление о желательности добровольной службы и принципиальной возможности
побудить дворян к служебному рвению, опираясь на их честолюбие,
все чаще берется на вооружение и правительством, и элитой. Ключевым понятием в связи с этим становится «анкуражирование» (от
encourager, фр.), т. е. способность «придавать куража/рвения» подданным, возбуждать в дворянине ту самую охоту к службе. Основной способ анкуражировать служащего человека – это своевременно и адекватно награждать его за особенные заслуги (прежде всего
повышением в чинах) и соблюдать некоторый легитимный порядок
(например, старшинство) при рутинном производстве. В «Представлении» Анне Иоанновне, сочиненном Остерманом вскоре после завершения кризиса 1731 г., предлагалось наградить особо отличив-
1
Представление об утеснениях народа от подушного сбора // Чтения в Обществе
истории и древностей Российских (ЧОИДР). 1907. Кн. 2. С. 34; Строев В.Н. Бироновщина и Кабинет министров. Очерк внутренней политики Императрицы Анны. Ч. 2.
Приложения. М.: Тип. Императорской Академии наук, 1910. С. 69–70.
2
РГАДА. Ф. 248. Кн. 1171. Л. 668–668 об.
40
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
шихся сторонников императрицы чинами без учета старшинства:
«Ежели кто какую особливую службу показал, и того, несмотря на
старшинство и ни на что, пожаловать пристойно для анкуражиро-
вания другим»1. Несколько позднее в своей «Записке для памяти»
Остерман также писал о необходимости «ободрить дворян», поскольку они «неохотно» служат во флоте»2. Материалы Воинской
Морской комиссии содержат предложения награждать офицерскими
рангами корабельных мастеров из дворян, «чтобы такие потребные
художества наипаче распространялись и ко оным из шляхетства лутче охоту иметь могли»; оставить разделение капитанов на три ранга
«для приохочивания к морской службе»; и вообще «каким образом
произвождение в чины при флоте… по указам и регламенту происходить и как подданным… к морской службе ноивящше охоту подавать», и как обеспечить, чтобы «при флоте, которыя достоин, скорее
нежели до сего времяни в чины произведены и тем к морской службе
и прилежанию толь наипаче побуждены были»3.
Помимо повышения достойных чинами, ключевым условием ан-
куражирования оказывался учет «природных склонностей» дворян.
«Жени» (génie, фр.), или природная склонность, в западноевропейской литературе и административной практике того времени трактовалась как сочетание особой способности к какому-то виду деятельности и предрасположенности к нему, желания им заниматься.
Понятие это было напрямую связано с представлением о том, что
характер человека и его поведение определяются физиологическими особенностями организма, различным сочетанием протекающих
в нем жидкостей-«гуморов», свойствами несущих эти гуморы сосудов и т. д., обусловленных, в свою очередь, климатом, режимом питания и т. д., и даже настроением родителей в момент зачатия. Соответственно, эта склонность приобретала некоторый предзаданный,
объективный характер, не зависела от воли самого человека4. Представление о «склонностях» было, конечно, знакомо и Петру I: известна его собственноручная резолюция: «Зделать Академию, а ныне
1
Цит. по: Троицкий С.М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII веке (форми-
рование бюрократии). М.: Наука, 1974. С. 125.
2
Остерман А.И. Записка для памяти об управлении Россиею // Архив князя Во-
ронцова / под ред. П.И. Бартенева. Т. 24. М.: Университетская типография, 1880. С. 4.
3
РГА ВМФ. Ф. 146. Оп. 1. Д. 2 (Протоколы Воинской морской комиссии в 1732
году). Л. 301, 272 об., 270, 271 об.
4
Подробнее см.: Fedyukin I. An Infinite Variety of Inclinations and Appetites: Génie
and Governance in Post-Petrine Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian
History. 2010. № 4. P. 741–762.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]