Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 3. Основные политические понятия в России XVIII в. 111
новниками или студентами и выпускниками духовных училищ. Если
стиль первых содержал канцеляризмы и варваризмы, прямые кальки из европейских трактатов, то вторые фактически переводили на
«словенский», церковнославянский язык преобладает в их текстах,
а новые термины в этих трактатах часто «переводятся» с латыни на
польский. Начиная с 1720-х гг. влияние разговорной речи и светского
образование все чаще проявляется у переводчиков, вернувшихся из
заграницы или получивших домашнее образования у иностранных
гувернеров. Представители этого направления начинают языковой
«нормализаторский процесс», продолжавшийся в позднейшее время.
В 1740-е – 1760-е гг. этот процесс становится доминирующим, и уже
большинство переводов этой эпохи свободно от славянизмов и отличается предельной ясностью изложения.
Сложность «присвоения» европейского понятийного аппарата
в России состоит в том, что новые понятия в целом мало соответствовали социальной, политической и юридической практике российского общества. Идея свободного члена «гражданского сообщества»
и собственника, образующего в результате договора «социетат», или
«гражданство», и участвующего в осуществлении политической власти «стата», или «града», с трудом вписывалась в систему старых
представлений о «государьстве» как «государевой вотчины».
Можно выделить два этапа адаптации понятий. На первом этапе
первоначальное непонимание переводчиков и читателей сменяется
попыткой с помощью транслитерации или калькирования ввести
новый термин в текст перевода или оригинального русского сочинения. Отдельные понятия, введенные подобным образом, сохранились
в русском языке неизменными с того времени (например, политика,
регламент, конституция). Но на следующем этапе адаптации переводчики ищут русский термин, который частично соответствовал бы
смысловой доминанте европейского понятия, и пытаются связать их,
внося в русский термин новый смысл (государство, общество, чин),
почерпнутый из европейской политической литературы.
Чтение и рост образованной публики способствовали тому, что
поле политической лексики расширяется, а сама она начинает входить в оригинальные сочинения русских государственных деятелей
и писателей. Начиная с Петровской эпохи рациональное объяснение
политического действия становится ведущим и для власти, и для образованных подданных. Для Петра I была необходима легитимация
действий, направленных на слом традиций и подразумевавших политическое насилие, поскольку они меняли status quo и приводили
к «преображению» традиционного порядка. Хотя религиозная аргументация не снимается на протяжении всего имперского периода
112
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
русской истории, она приобретает подсобное, второстепенное значение, равное ритуалу и риторике, даже если занимает первое место
на страницах манифестов и указов. Мистическая концепция власти
продолжает сохранять ореол, но отнюдь не для действующих лиц
политики. Осознание представителями дворянской элиты себя как
«стацких мужей», «политиков», «слуг» не только государя, но и государства ведет их к рационализации понимания власти и ее действий.
Эти новые светские политические акторы начинают искать столь же
светские рациональные стратегии легитимации своих действий.
В петровское царствование начинает формироваться по-европейски образованная читающая публика. Круг этой читающей публики довольно ограничен и зачастую совпадает с теми московскими
«пенсионерами», которые были отправлены на обучение за границу,
и теми, кто следует установленной ими моде на чтение книг. Однако этот круг порождает мысли и идеи, которые не всегда совпадают
с «умоначертанием» самого государя. Именно из этого круга до царя
доносились «роптание» и «вредное блазнословие», которые требовалось опровергнуть, но «резоны и доводы» власти необходимо было
озвучить уже на новом языке, принадлежащем самим «ропотникам»
и «прекословцам». Власть «присваивает» себе новый язык, ибо ничто не может заставить ее говорить по-новому, как только наличие
людей, которые могут понять этот язык. Причем, заметим, этот образованный слой принадлежал к старой московской элите и являлся
социальной опорой власти, а в его консолидации был заинтересован
сам царь-реформатор.
Этот новый политический дискурс также соответствовал и интересам Петра I, будучи ориентирован в том числе на европейскую
публику. Одна из важных причин его возникновения – попытка
создать достойный образ новой европейской державы на Западе. Об
этом прямо говорит автор «Правды воли монаршей», и не случайно
ее перевод на немецкий язык публикуется почти сразу после выхода трактата на русском. Возможно, однако, что главными адресатами
«Правды воли монаршей» были государь и его наследники, настоящий и будущий. Правящий монарх проговаривал принципы, для того
чтобы вернее оценить и рационализировать свои помыслы и планы,
а будущему правителю этот текст должен был служить неизменным
ориентиром, чтобы не отступить от целей, намеченных преобразователем, и верно понять его намерения.
Однако дворянская элита, продолжавшая расширять круг политического чтения и вместе с ним свое представление о подлинном
назначении «истинных патриотов» и «слуг Отечества», не могла уже
принять устаревшей к середине XVIII в. петровской концепции от-
Глава 3. Основные политические понятия в России XVIII в. 113
ношений «самовластного» монарха и подданных, при необходимости ограничив притязающего на ее возрождение монарха «удавкой».
Однако это была крайность, то самое насилие, которое сама формирующаяся «публика» не принимала со стороны власти. Власть не
могла постоянно находиться в «чрезвычайной ситуации» и опираться на насилие и террор, социальное согласие было необходимо для
устойчивого равновесия властвующих. Прежде всего это признание
требовалось от элиты, которая хотела уверенности и нуждалась в «законности». Поэтому после каждого акта «преобразования» или «революции» требовалась легитимация политического действия и того
порядка, который был установлен в его результате.
Итак, становление нового политического языка власти было непосредственно связано с необходимостью светского обоснования нового порядка и рационалистической апологией реформ, под знаменем
которых прошло столетие и которые порывали с неким «нерациональным» порядком. Этот язык был нужен власти для создания единого коммуникативного поля с элитой, которая также менялась вместе с реформами. Отвергаемое языком власти не обязательно должно
было быть связано со «старым порядком»: наоборот, зачастую историческая преемственность выступала как форма легитимации «новоустановленного», власть каждый раз «изобретала традицию» для
восстановления связей, разорванных актом царственного насилия.
Так, Петр I апеллирует в своем праве низлагать и назначать наследников к опыту предшествующих монархов Европы и Азии, поднимаясь от библейской древности к русским великим князьям. Братья
Н.И. и П.И. Панины обосновывают низложение «самовластного государя» тем, что он разорвал «союз» с народом, основанный на древних
фундаментальных установлениях, о которых незадолго до того узнали из трактатов Ж.-Ж. Бурламаки и Э. Ваттеля. При этом Н.И. Панин
прямо заявляет императрице, что «частые перемены равно же вредителны Государству». Он говорит с горькой иронией, что «Россия
нужды не имеет вне себя искать тому доказательств, у ней те уставы
почти так же часто и с такою же легкостию переменялися», поэтому
«она, к своему нещастию, видела не токмо почти безпрестанно престол своих Государей потрясаемым, но и на нем сидящими поляков,
растриг и беглецов»1. Получается, что реформы, предложенные Паниным, обосновываются скорее необходимостью восстановить «ниспроверженную» традицию, чем ввести «новшество».
1
Архив СПбИИ РАН. Ф. 36. Д. 400. Л. 179 об. – 180.
114
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
Сам политический дискурс власти приобретал подвижный композитный характер, сочетая различные политические понятия и концепции, восстанавливая ветхие средневековые доктрины и одновременно вводя новейшие договорные теории. Воспроизводя и увязывая
друг с другом концепты разных политических языков, авторы официальных текстов использовали заимствованные понятия для защиты и обоснования очень конкретных политических задач, стоявших
перед властителем в каждый данный момент. Показательно, как введенное Феофаном Прокоповичем понятие «Маестат», или «Величество», приобретает новые оттенки и используется для обоснования противоположных политических принципов. «Государство» из
«Правды воли монаршей» уже не совпадает с «государством» манифеста от 6 июля 1762 г., так же, как «благой» и «самовластный государь» 1722 г. становится в екатерининском манифесте «необузданным» тираном, а «самовластие» прямо противопоставляется своему
бывшему синониму – «самодержавию». Каждый раз политическое
понятие вписывается новым автором в заданный языковой и социальный контекст, меняя содержательные оттенки. На первый взгляд
кажется, что связующим звеном всего правительственного дискурса в России XVIII в. была теория естественного права («натуральной правды», или «закона естественного»), но если присмотреться,
какие смыслы вкладываются каждый раз в ее отдельные понятия
и принципы, легко обнаружить между ними существенные различия
и даже противоположность. «Натуральная правда» Феофана вела
его к обоснованию неподотчетного никакому человеческому праву «самовластного монарха», между тем как «закон естественный»
Екатерины II не только принципиально осуждал эту трактовку, но
даже обосновывал право низложения «нацией» подобного монарха.
Обсуждение самого вопроса о правах и должностях суверена и «народа» на страницах официальных текстов вело к трансформации сознания элиты и к изменению ее политических и правовых отношений
с российским «самодержавием», переживавшим, во многом благодаря этому взаимному переосмыслению социальной реальности, постепенную эволюцию в сторону «законной» монархии.
Таким образом, на протяжении XVIII в. не только складывается
новая лексика, но и происходит значимая трансформация политического сознания, прежде всего образованной элиты русского общества, и это во многом свидетельствует об определенном перевороте,
произошедшем в восприятии и понимании социальной реальности
в России XVIII в.
В данной главе будет предпринята попытка реконструировать понятийный аппарат политики, который использовали русские обра-
Глава 3. Основные политические понятия в России XVIII в. 115
зованные люди на протяжении столетия «безумна и мудра». Причем
в основе этой реконструкции понятий будут положены не столько
известные тексты русских авторов XVIII столетия, сколько «второстепенные» и серийные источники – учебники, газеты, переводы,
проповеди, указы наряду с источниками личного происхождения и,
конечно, известными текстами В.Н. Татищева или Д.И. Фонвизина.
Для понимания политической истории России XVIII в. необходимо
отойти от привычных схем «государственной школы» или марксизма и обратиться к терминологии документов эпохи, претендующих
на описание социальных и политических отношений. Мы располагаем целым рядом памятников отечественной политической мысли,
которые позволяют реконструировать «картину миру» образованного человека XVIII в. Нас будут интересовать «реальности второго порядка», которые создают в своем сознании и принимают люди
прошлого.
Наш подход к данной проблеме основан на междисциплинарных
методах, связанных с историей идей, «историей чтения» и «историей
понятий», и его в целом можно отнести к интеллектуальной истории.
Как утверждает Р. Шартье: «Интеллектуальная история не должна
позволить поймать себя в ловушку слов, которые могут создать иллюзию, что различные области дискурса или практики созданы раз
и навсегда… наоборот, интеллектуальная история должна показать
центральное значение тех прерывностей, которые приводят к тому,
что в зависимости от той или иной эпохи знание и действие именуются, группируются вместе или оцениваются по отдельности различными или даже противоречащими друг другу способами»1. Особое внимание необходимо уделить изучению политической терминологии
и концептов в контексте эпохи, ее социальных и культурных особенностей. В этом смысле мы последуем рекомендации Квентина Скиннера: чтобы быть понятыми, тексты должны быть интерпретированы
в историческом контексте, а не относительно наших современных
суждений или неких абстрактных ценностей2.
1
Шартье Р. Интеллектуальная история и история ментальностей: двойная переоценка? // НЛО. 2004. № 66. (эл. публикация статьи: Режим доступа: http://magazines.
russ.ru/nlo/2004 /66/shart2.html).
2
См: Skinner Q.R.D. Meaning and Understanding in the History of Ideas // Meaning
and Context: Quentin Skinner and His Critics / Ed. J. Tully. Oxford, 1988. P. 29–67.
116
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
3.2. Политика и «политики»:
сфера политического и ее границы
8 июля 1742 г. Свияжский архимандрит Димитрий Сеченов в присутствии императрицы Елизаветы Петровны и ее двора в своей торжественной проповеди зло иронизировал по поводу «любви к ближнему» среди придворных:
А о любви ближняго и спрашивать нечего, вся наша любовь в коварной политике, как ласково встретить, довольно угостить, учтиво проводить, приятные письма, гладкия словца, низкие поклоны, частые стаканы,
непрестанные репетиции: здравствуй, здравствуй; а сердцем хотя бы и на
свете не было… Словом обещаешь, я твой истинной друг, всегдашный любитель, верный слуга, а делом враждую, ненавижду, злодействую… а кому
честь или правительство вручится, не разсуждает сего, что власти от бога
учиненны не на инный конец, токмо благотворить ближнем, помощи бедным, заступити обидимых, защитить правду, сего и не мыслит, и говорити
с бедными не хощети, но аки Фараон гордится, честию тщится, славою
веселится, радуется, что вси его почитают, кланяются, боятся, крутит,
вертит, а сего не слышит, всяко слава человеча яко цвет травный: изсше
трава и цвет ея отпаде… а когда станешь больше правды искать, то и в Сибирских странах места не сыщешь1 (здесь и далее курсив мой. – С. П.).
Императрица высоко оценила красноречие архимандрита и веле-
ла печатать проповедь гражданским и кириллическим «тиснениями»
в типографиях Академии наук и Синода, а сам Димитрий был рукоположен в епископа Нижегородского и Алатырского. Проповедник
выразил широко распространенное в это время определение политики как выражения повседневного лицемерия и искусного обмана, которое совершенно не пригоже тем, кому «правительство вручится».
Они должны избегать «политики», в понимании Димитрия Сеченова. Подобное понимание политики не было исключительно русским,
оно возникло и было популярно в Европе раннего Нового времени.
Так, аббат Жак Жюбе, побывавший в России в 1728–1731 гг., рассказывая о «характере Московитов», утверждал:
все они рождены политиками, причем совершенными… я обнаружил
больше политики в России, чем в какой-либо иной части света, не исключая саму Италию! Я близко знаком и с теми, и с другими, но пальму
первенства необходимо отдать русским. 1°. Они никогда не выражают
1
Попов Н.А. Придворные проповеди в царствование императрицы Елисаветы Петровны // Летописи русской литературы и древности, издаваемые Николаем Тихонравовым. Т. II. М., 1859. Отдел III. С. 30.
Глава 3. Основные политические понятия в России XVIII в. 117
ни чувствительности, ни злопамятства за то зло, которое им причиняют,
даже самое несправедливое, они только крепнут под ударами, которые им
наносят и всегда скрывают свою слабость, равно и князь, и раб, поскольку
и тот, и другой целиком зависят от тех, кто стоит над ними. 2°. У них совершенно отсутствует представление о чести и славе, даже о стеснении,
их нельзя задеть ни тем, и ни другим… 3°. Чем более недоволен русский
кем-то, тем больше любезности и обходительности он к нему проявляет…
поэтому не стоит обманываться, нужно только усилить недоверие, когда
кто-то преувеличенно любезен и заботлив. 4°. Они никогда ничего не расскажут, ни о том что они слышали, ни о вещах самых безразличных, ни
о всем известным новостях, ни об ошибках, которые совершают те или
иные люди на их глазах, даже если это их хозяева… если поручить им
какое-то дело, они скажут ровно то, что вы велели им сказать, и не более
того… они имеют только один ответ на все – Бог знай, то есть Бог знает
и больше ничего…
Политика русских, по большей части, связана с их заботой о своем до-
бре, быть богатыми их основная цель; ложь, клевета, в которой они превосходят все другие народы, надувательство, предательство, ничто их не
останавливает и все для них хорошо1.
Жюбе, повторяя типизированные описания русских/московитов,
упрекал их в том, что они политики, хуже итальянцев, которые во
многом воплощали для французов стереотип отрицательного «политичного» поведения.
Широкое распространение подобного значения политики и поли-
тиков еще в конце XVIII в. фиксирует и популярнейший «Письмовник» Н.Г. Курганова, где была перепечатана эпиграмма В. Г. Рубана
(1769):
Что прежде был порок под именем: обман,
Тому политики теперь титул уж дан:
И добродетелью то ныне свет сей числит,
Когда кто говорит не то, что в сердце мыслит2.
Нужно отметить, что подобное негативное отношение к «политике» часто переносится и на высокую политику. Так, в рукописных
сборниках второй половины XVIII в. получает распространение сочинение «Утренники прусского короля», приписываемое Фридри-
1
Jubé J. La Religion, les moeurs, et les usages des Moscovites. Texte présenté et annoté
par Michel Mervaud. Oxford, 1992. P. 135–138.
2
Письмовник, содержащий в себе науку российского языка со многим присовокуплением разного учебного и полезнозабавного вещесловия: 9-е издание, вновь исправленное, приумноженное и разделенное на 2 части профессором и кавалером Николаем
Кургановым. Ч. 2. Санктпетербург: Печатано в типографии Ив. Глазунова, 1818. С. 23.
118
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ху II, где автор сплавляет две семантические парадигмы «политики»
в одну:
Обманывать друг друга есть дело подлое и законопреступное и для
того потрудилися сыскать слово, которое б умягчало самое дело и выбрали к тому слово политика. Всеконечно сие слово изобретено [для] пользы
только одних государей, ибо со благопристойностию не можно называть
нас ни плутами, ни мошенниками… я разумею, дорогой мои племянник,
чрез слово политика, что всегда надобно искать, как бы провести других…
Здесь мы видим, что между политикой государственной и «пар-
тикулярной» не делается разницы, и то и другое способ обманывать
людей. Такое понимание политики пытается преодолеть во второй
половине XVIII в. идеология просвещенной монархии. Не случайно
по заказу Екатерины II переводятся «Политические наставления»
барона Бильфельда, в которых он выступает как страстный защитник просвещения, «полицейского государства» и идеи создания из
политики «порядочной науки». Для него, как и для Екатерины II, политика – это «знание лучших способов к учинению государства сильным, а граждан онаго щастливыми»2. Здесь «политика» воплощается
в «благоучрежденной полиции».
Хотя слово «политика» было известно в России еще в XVII в., но
только в эпоху петровских реформ оно актуализируется и становится достаточно распространенным в разных типах текстов. Необходимо отметить, что сразу же складывается два понимания данного
понятия, во многом эти значения были не конкурирующими, а скорее параллельными и независимыми, а также равно употребляемыми в письменной и устной речи. Только в следующем веке близкое
нам значение «политики» начинает преобладать, вытесняя на второй
план, а затем практически стирая альтернативное понимание концепта «политика». «Словарь Академии Российской» фиксирует три
значения:
1
ПОЛИТИКА: 1) Знание располагать в жизни дела так, чтобы произошла из них истинная польза. 2) Наука, преподающая управляющим народами правила к достижению предполагаемых намерений 3) Учтивость,
знание обходится с людьми. Он во всем наблюдает политику.
Дефиниции в упомянутом словаре прилагательного «политиче-
ский» четко проясняют две параллельные парадигмы восприятия
1
НИОР РГБ. Ф. 299. Д. 100. Сборник челобитен и писем. Л. 49.
2
Наставления политическия Барона Бильфелда. М., 1768. Т. 1. С. 23.
Глава 3. Основные политические понятия в России XVIII в. 119
«политического» в России XVIII в.: «Политический. Относительный
к правлению государством, к государственным делам. Политично, по-
ступать говорить. Поступать, говорить скрывая свои мысли»1.
Как видим, русский человек XVIII в. воспринимал политику и как
«науку государствовать» и как особое умение «обхождения с людьми». Нужно отметить, что первое значение встречается чаще в политических трактатах и проектах, а вот второе значение наиболее
распространено в серийных источниках и более прижилось в языке
эпохи. Обе парадигмы словоупотребления «политики» попадают
в Россию из западноевропейской культуры.
Как уже было отмечено, в русских текстах эпохи более распространено понимание политики как частной манеры поведения человека
в обществе. Об этом свидетельствуют рукописные книги и сборники, которые активно распространялись среди образованных дворян
и разночинцев. Вероятно, один из самых популярных «политических» трактатов эпохи – это «Кузница политического счастья» или
«Истинная политика знатных и благородных особ» Х.Г. фон Бесселя.
В этом сочинении, обращенном прежде всего к придворному человеку, автор учит его светскому обхождению при дворе, где необходимо
быть достаточно образованным, но не слишком предаваться «во филозофию… потому что сие безплодное дело и малая прыбыль в нем»,
и вообще «филозоф при дворе яко осел междо обезьян». «Политику»
необходимо «временщиков и высоких министров склонности искати», поскольку следует «дворовое состояние или владение Государя
уподобляти кузнице, в которой счастия ковачи фавориты»2. Но кроме подобных советов для начинающих карьеру Молчалиных, книга
содержала множество наставлений для поведения в обществе. Даже
Тредиаковский, переводя «Истинную политику», также адресовал ее
не только «политикам», но и всем «российским читателям, коль оная
есть приятна всем прочим эуропейцам»3. Но, несмотря на светскую
«сугубую полезность», понятие «политика» в повседневной речи все
еще сохраняет скорее негативные коннотации, отражения которых
встречаются в литературных памятниках эпохи от риторической прозы до поэтической эпиграммы.
1
Словарь Академии Российской. Т. 4: М.; СПб., 1793. С. 965, 966.
2
Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 550.
ОСРК.Q. II. 35. Кузница политического счастия. Л. 4; F. II. 68. Христиан Георгий фон
Бессель. Новоумноженный политического счастья ковачь. Л. 20, 52.
3
Истинная политика знатных и благородных особ. Переведена с францусскаго
чрез Василья Тредиаковскаго Санктпетербургския Академии наук секретаря. СПб.,
1737. С. II.
120
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
Таким образом, понятие «политика» в русском языке XVIII в.
имело ряд существенных отличий от современного понимания. Начиная с Петровской эпохи данный концепт адаптируется на разных
социальных уровнях, постепенно приобретая негативные коннотации в повседневной речи, в то время как официальная идеология пытается во второй половине века придать ему позитивное значение.
Вместе с административной вестернизацией в Петровскую эпоху
для правящей элиты потребовалось и новое образование, включавшее в себя «политичные науки». Истинные политики должны были
изучать «статскую науку». Что же входило в ее состав и как можно
было очертить сферу политики?
В переводе немецкого руководства «Статская комната», выполненного И.В. Паузе в 1704–1705 гг., на вопрос «кто есть Статской
муж, и что надлежит ему знати» следует пространный ответ:
Тому надлежит невежду не бытии во историях, подобает ему знать
каким образом и в кое время всякая Речь Посполитая начиналася, како
простиралася или уменшалася, и какая памяти достойная пременения
во время войны и мира прислучилися, також де ему ведать обладающих и велмож родословия и родства… Гражданская и Г[осу]д[а]рская
дела хорошо разумети, сиречь каким образом всякая Речь Посполитая,
Страна и Г[осу]д[а]рство управляется, кто обладатель, если он самовластен и единоначален или от Статов поставлен, которие высоки министры
и статские областники, какие Фундаментальные законы во всякой Речи
Посполитой… Зело пристойно ему есть знати, что началние политицы
о всякой Речи Посполитой мнят и разсуждают, кто сие и подобная сим
разумеет, тот во истине статской муж нарицается1.
Здесь дается целая программа политического образования, где
место находится не только политической географии и экономии, но
и собственно политической теории. Для «статского мужа» важно
знать, что «началние политицы», т. е. политики-теоретики, «о всякой
Речи Посполитой мнят и разсуждают». Автор данного руководства
различает «две дороги» к «статскому вежеству»: во-первых, путь
практический – «еже получится аще кто-либо сам в Г[осу]д[а]рствовании сидит, или в нем советника, посла, секретаря и сим подобное
место имеет», и во-вторых:
1
Отдел рукописей Библиотеки Российской Академии наук (ОР БАН). 26.3.58.
Статсткая комната, во ней же всякие Статы и Речи посполитыя в нынешное время
цветущия сокращенно описаны: всякому, а особливо Ведомости читающим зело потребна и полезна. Рукопись начала XVIII в. Л. 2.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]