Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.
.pdf
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 241
го законом, предполагала последовательную реализацию трех принципов, во-первых, Nullum crimen sine legge, т. е. нет преступления без
указания о том в законе, во-вторых, незнание закона не освобождает
от ответственности, в-третьих, закон не имеет обратной силы. Следствием этого, с одной стороны, явилось установление государством
четкого алгоритма по информированию населения о вновь изданных
законодательных актах, а с другой – внедрение в законодательство
формулы «дабы впредь неведением никто не отговаривался»1.
Рассуждая о «способах», посредством которых закон должен был
становиться известен членам социума, Ф.Г. Штрубе де Пирмонт
в качестве «лучшего» обозначал обнародование новых законодательных актов через «письмо и печать». Хотя в древности в силу слабого
уровня развития грамотности указы могли объявляться словесно,
в современных «добропорядочных» государствах такая практика не
представлялась удачной. «Силу» имел только тот закон, который
был объявлен «надлежащим образом»: это позволяло государственной власти внедрить в практику правило, в соответствии с которым
«никто неведением закона отговариваться не может». Последнее
положение, по мнению Штрубе де Пирмонта, имело ряд ограничений, связанных с физическими и ментальными особенностями индивидов. Устанавливая ответственность за то или иное действие,
закон не мог преследовать «с природы глохова или безумнова человека», поскольку последний не был в состоянии его адекватно понять и интерпретировать2. В отдельных случаях «извинительным»,
по мнению Я.П. Козельского, мог быть и факт наличия в государстве
слишком большого количества законов, фактическое знание которых становилось просто невозможным. Подобная ситуация являлась
симптомом общественного кризиса: «многозаконие» сигнализировало о наличии «человеческих неправостей», которые подрывали стабильное государственное устройство, способное обходиться небольшим количеством законодательных актов3.
В российской общественно-политической мысли XVIII в. наиболее полный анализ преступного деяния и его характерных особенностей был предпринят Екатериной II сначала в «Наказе»,
1
ПСЗРИ. Собрание I. Т. V. № 2707. С. 51.
2
Штрубе де Пирмонт Ф.Г. Краткое руководство к Российским правам. С. 323, 326,
330.
3
Козельский Я.П. Философические предложения, сочиненные надворным советником и Правительствующего Сената секретарем Яковом Козельским в СанктПетербурге в 1768 г. // Юридические произведения прогрессивных русских мыслителей. Вторая половина XVIII в. / под общ. ред. С.А. Покровского. М., 1959. С. 356.
242
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
а затем в законопроектах, составленных императрицей в 1770-х –
1790-х гг. Столь пристальное внимание к подобного рода вопросам
было следствием адаптации основных положений политико-правовой мысли Просвещения, в рамках которой устанавливалась прямая
линия связи между гражданской свободой и уголовным законодательством. Следуя трактату Ш.-Л. Монтескье, Екатерина II перенесла данную идею в «Наказ», статья 467 которого ставила вольность
граждан в зависимость «от изящества законов криминальных»1. Из
этого вытекал ряд следствий, становившихся обязательными условиями нормального функционирования всей системы законодательства. Во-первых, градация всех правонарушений; она представлялась важной для последующего формулирования соответствующих
санкция. Во-вторых, отделение законов, регулирующих судопроизводство, от тех, задача которых состояла в очерчивании области
преступного и противоправного. В-третьих, языковая и смысловая
прозрачность законодательных актов. В-четвертых, кодификация
и систематизация действующего законодательства с целью его более
единообразного и оперативного применения.
Два последних положения не были новы. Уже В.Н. Татищев
в «Лексиконе Российском историческом, географическом и гражданском», над которым он работал в 1730-е – 1740-е гг., одним из
главных условий исполнения законодательных актов постулировал
необходимость сочинения законов «тем языком, которым подзаконный говорят». Исходя из этого, Татищев настаивал на отказе от иностранных языковых заимствований и «витийственных речений»2.
Схожего взгляда придерживался и Ф.Г. Штрубе де Пирмонт, подчеркивая в «Кратком руководстве к Российским правам», что законы
в обязательном порядке должен быть «вразумительны тем, которые
их исполнять должны»3. В «Наказе» Екатерина II практически дословно повторила данное предложение, увязав его с тем фактом, что
«ясные и краткие» слова закона давали возможность «легко видеть»
последствия своих действий и «понимать как силу, так и употребление» законодательного акта (ст. 448, 466)4. Будучи рассчитаны на
людей и «посредственного разума», и «остроумных», законы должны
были избегать «тонкостей», «высокопарности», «неопределенных речей», «выражение витиеватых, гордых и пышных», т. е. всего того, что
1
Екатерина II. Избранное. С. 171.
2
Татищев В.Н. Собр. соч.: в 8 т. М., 1996. Кн. 5. Т. VIII.С. 283.
3
Штрубе де Пирмонт Ф.Г. Краткое руководство к Российским правам. С. 323.
4
Екатерина II. Избранное. С. 169, 171.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 243
затмевало их прямой смысл. Диспозиция закона, по мнению императрицы, не представляла собой «науки», предписывающей «правила
человеческому уму». Скорее, она выступала «правым» рассуждением
главы семьи, «отца», который, устанавливая правила и вводя ограничения, проявлял заботу «о чадах и домашних своих» (ст. 452–459)1.
Образцом для подражания могли служить действующие источники права и Судебники Московского царства. С точки зрения Екатерины II, Соборное уложение 1649 г. было доступно даже «самому
посредственному уму», поскольку его «слог» был «ясным, простым
и кратким» (Наказ, ст. 457)2. Данную мысль разделял А.П. Сумароков: в комментариях к «Наказу» он советовал при составлении нового кодекса права «приближаться» к «старому нашему складу», который был «вразумителен», избегал «чужих слов» и по этой причине
являлся намного «лучше» современного3. С.Е. Десницкий в «Слове
о прямом и ближнем способе к научению юриспруденции» (1768)
высоко оценивал язык «старинных сводных уложений» и современных ему «российских указов», которые были созданы на «природном
языке», не содержали «невразумительных латинских и французских
слов» и, как следствие, не требовали дополнительного толкования4.
А.Н. Радищев называл Соборное уложение «законом систематическим». Его строгая структура, кардинально отличавшаяся от законодательства последующих периодов, позволяла судьям объять «единым оком» все части кодекса и успешно применять его на практике,
гарантируя единообразность выносимых решений5. Языковая доходчивость и системность законодательства несли не просто утилитарные функции: они в принципе гарантировали жизнеспособность
и устойчивость социума, с одной стороны, содержа понятные всем
предписания, а с другой – давая гражданам полный объем сведений
о возможных последствиях в случае нарушения закона.
В общественно-политической мысли первой половины XVIII в.
проблема кодификации и систематизации законодательства в связи
с необходимостью сохранения правосудия в государстве стала одной
из центральных в «Книге о скудости и богатстве» И.Т. Посошкова.
1
Там же. С. 170.
2
Там же. С. 170.
3
Там же. С. 214.
4
Десницкий С.Е. Слово о прямом и ближайшем способе к научению юриспруденции, в публичном собрании императорского Московского университета… говоренное…
июня 30 дня 1768 года // Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. М., 1952. Т. I. С. 209.
5
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. М.; Л., 1954. Т. 3. С. 42.
244
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
С его точки зрения, «праведный» суд мог иметь место только после
принятия нового кодификационного акта. Цель последнего должна
была состоять в урегулировании вопросов, решения по которым отсутствовали в действующих источниках права, становясь причиной
судейского произвола и неправомочных приговоров. При отсутствии
унифицированной законодательной базы каждый судья выносил
вердикт, опираясь на собственное усмотрение и «ум», и в итоге решал дело так, как ему «понравитца». При этом для России представлялось полезным обратиться к опыту других государств и перевести
на «словенский» язык их «судебники» и уставы. Посошков особо выделял «Немецкие земли» и Турцию, полагая, что существующие там
законы настолько «ясны» и «праведны», что позволяют оперативно
разбирать различные судебные казусы1. Поскольку разработка нового кодекса была длительным процессом, в ближайшей перспективе
власть должны была направить свои усилия на составление свода.
Он был призван каталогизировать по алфавитному принципу существующие законы, параллельно установив жесткие санкции, включая
высшую меру наказания, для судейского корпуса за их несоблюдение. В противном случае, как писал Посошков, не могла быть гарантирована никакая «твердость» правления и защита правосудия2.
Вновь изданный кодекс права помимо практической задачи по
информированию граждан о последствиях их действий и минимизации толкования законов в судебных органах должен был решать
задачу систематизации возможных проступков и полагающихся за
них наказаний. Во второй половине XVIII в. указанная задача стала рассматриваться в качестве приоритетной. С.Е. Десницкий считал составление и публикацию кратких «наставлений российских
прав» одним из важнейших способов развития юридической науки
в России и, в принципе, повышения уровня правосознания. По его
мнению, данные права должны были подразделяться на две части,
первая из которых содержала бы изложение прерогатив монархической власти, прав, присущих каждой социальной группе и сфер компетенции существующих государственных органов. Вторая часть под
названием «российская юриспруденция» задумывалась как описание
имущественных и личных прав каждого отдельного индивидуума,
а также санкций, полагавшихся за покушение на них3. Характерно,
что А.Н. Радищев в «Опыте о законодавстве» и предложениях зако-
1
Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения / ред. и ком-
мент. Б.Б. Кафенгауза. М., 1951. С. 81.
2
Там же. С. 84–85.
3
Десницкий С.Е. Слово о способе к научению юриспруденции. С. 210.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 245
нодательного характера, относящихся к первым годам XIX в., видел
свою цель в том, чтобы расположив существующие в России законы
«естественным порядком», тем самым защитить «личную вольность»
граждан. Ссылаясь на опыт Англии, которая, по мнению Радищева,
была государством, в котором предпринимались наибольшие усилия «к сохранению естественных человеческих прав», и беря в пример «классический в английском законоучении» труд У. Блэкстоуна «Комментарии на английские законы», Радищев был уверен, что
классификация выписок из действующего законодательства позволит остановить «пронырство» судей и приблизиться к «блаженному
общежитию»1. В определенной степени эту же цель преследовали
уголовно-правовые проекты Екатерины II («Уголовное уложение»,
«Порядок исследования и суда уголовного дела»), в которых императрица ранжировала и систематизировала возможные виды уголовных и полицейских правонарушений.
В общественно-политической мысли XVIII в. вольность граждан
представлялась зависимой не только от успехов кодификации или
систематизации законодательства как средств борьбы с судебным
произволом. Наряду с этим важная роль отводилась характеру описания и фиксации противоправных деяний в законе. В идеале последний должен был максимально учесть все возможные девиации
с тем, чтобы ясно и последовательно обозначить сферу преступного,
отграничив ее от проступков иного рода. Так, в «Наказе» и примыкавших к нему «Начертаниях о приведении к окончанию Комиссии
о сочинении проекта нового Уложения» (1768) вследствие взгляда на
преступление как на акт, вредный и всему обществу, и каждому отдельному индивидууму, была декларирована необходимость отказа
от преследования нейтральных действий, т. е. тех, которые «ничего
такого в себе не заключали» (Наказ, ст. 42). Помимо этого, уголовно
наказуемые деяния не должны были смешиваться с полицейскими
правонарушениями, гражданскими проступками и греховным поведением. В первом случае мерилом для разграничения выступал объект посягательства и санкция. Если уголовная неправда предполагала
преступление закона и влекла за собой обязательное воздаяние через
наказание, то полицейская покушалась на «уставы» и не наказывала,
а исправляла (Наказ, ст. 532, 533, 536). В свою очередь, отдельно от
уголовно преследуемых актов существовали гражданские правонарушения, для которых Екатерина II старалась предложить дефиниции,
уже на терминологическом уровне отделявшие данный вид проступ-
1
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 8.
246
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
ков от уголовных преступлений. К ним под названием «вины» и «аки
вины» был отнесен тот род активности, который являлся «погрешностью» и причинял кому-нибудь незначительную «обиду», например, через нарушение договора (Начертания, гл. III)1. В «Опыте о законодавстве» А.Н. Радищева «обиды гражданские» и «преступления
общие» вообще составляли отдельные отрасли права. Первый род
действий подразумевал преступления «частные», т. е. те, которые
нарушали право применительно к одному-единственному человеку
и покушались на его гражданское состояние. Второй род деяний, названный также «злодеяние», в качестве объекта имел «право общее»,
т. е. то, что наносило вред всему социуму2.
Одним из важнейших следствий взгляда на преступление как
на влекущее материальные последствия нарушение закона наряду
с активно проводившимся со второй половины XVIII в. принципом
свободы вероисповеданий стала декриминализации и депенализации действий, которые квалифицировались как греховные. Уже
Ф.Г. Штрубе де Пирмонт, описывая действующие источники современного ему права, в качестве заслуги Алексея Михайловича отмечал
не только принятие Соборного уложения, которое стало «основанием
всех… Российских права», но и тот факт, что по его указу было издана
Кормчая книга для решения «разных церковных дел»3. Наиболее последовательно идея о выведении религиозных преступлений из-под
гражданской юрисдикции была декларирована в «Наказе» Екатерины II. С точки зрения императрицы, к посягательствам на «закон или
веру» могли быть отнесены исключительно богохульства. Все остальные деяния, связанные с обрядовой стороной культа, были переведены в область полицейских проступков, нарушающих общественный
порядок (ст. 74)4. Подобное разделение было последовательно проведено Екатериной II в политико-правовых проектах второй половины ее царствования, а впоследствии законодательно закреплено
«Уставом благочиния» 1782 г. Так, в проекте «Уголовного уложения» в качестве отдельной группы уголовно преследуемых деяний
фигурировали «уголовные преступления противу Бога и православной грекороссийской веры», к которым было отнесено богохульство,
божба, насильственное обращение в другую веру и ересь5. А.Н. Радищев в разработанном им плане будущего гражданского кодекса во-
1
Екатерина II. Избранное. С. 179, 281.
2
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 8–9.
3
Штрубе де Пирмонт Ф.Г. Краткое руководство к Российским правам. С. 327, 328.
4
Екатерина II. Избранное. С. 121.
5
Там же. С. 370–373.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 247
обще выносил любого рода посягательства на религию и церковь за
пределы сферы, регулируемой гражданским законодательством. Закон мог рассматривать церковь как юридическое, «соборное», лицо
наряду с учеными сообществами, объединениями «кавалерских орденов» и т. д., что априорно лишало его какой-либо исключительности1.
Гражданское право не могло преследовать нарушение религиозных
предписаний, т. к., имея по своей сути договорную природу, оно устанавливало ответственность только за нарушение или неисполнение
договора. Церковные обеты носили принципиально иной характер
и проистекали не из установленных обеими сторонами условий,
а из простого обещания. Последнее можно было трактовать как договор, заключенный с Богом, но в этом случае, карая за нарушения,
судья и судебные органы возлагали на себя божественные функции, а
«кто, – как писал Радищев – может быть столь дерзновен… [чтобы]
сказать: Бог поручил мне отправление права, ему принадлежащего»2.
Из этого логически следовала приоритетность духовных кар и отказ
от жестких санкций за преступления против веры, которыми угрожали действующие законодательные акты, в частности, Соборное уложение и Воинский устав. Наилучшими, как отмечала Екатерина II,
виделись те санкции, которые налагали ограничение на свободное
участие в отправлении культа и включали общественное порицание
в виде «стыда» и «бесчестия» (Наказ, ст. 74)3.
Общественный вред как критерий для квалификации степени
опасности действия имел еще одно важное последствие – сужение
сферы преступлений в оскорбление величества, к которым стали относить только государственную измену и покушения на жизнь и здоровье правителя. Главным было изъятия из числа указанных правонарушений словесных посягательств на верховную власть. В «Наказе»
Екатерина II настойчиво проводила мысль о том, что уголовное преследование «нескромных слов» своим следствием могло иметь только злоупотребления и произвол, поскольку конечное решение вопроса о степени вины зависело не от закона, а от их толкования и «воли»
третьего лица. В итоге императрица предлагала исходить из того, что
«слова не составляют вещи, подлежащей преступлению» (ст. 481,
482). В более широком контексте речь шла о положении, которое
стало общим местом и общественно-политической мысли, и правовой теории, – невозможности наказания голого умысла. Как писала
1
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 167.
2
Там же. С. 181.
3
Екатерина II. Избранное. С. 121.
248
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
Екатерина в пункте 8 так называемых «Коренных статей» (1779) – по
мнению исследователей, они представляли собой проект фундаментальных законов для Российской империи – «да накажутся действия
одные, а не мысли и слова людские»1.
Характерный для общественно-политической мысли XVIII в.
взгляд на преступление как на секулярное деяние, не тождественное греху, означал обязательность рассмотрения вопроса о степени
участия и напряжения злой воли при совершении того или иного
противоправного акта. Ее наличие вместе с осознанностью совершаемых действий стали трактоваться как непременные условия для
последующей криминализации деяния и судебного преследования
совершившего его индивида. Поскольку человек позиционировался
как существо, изначально наделенное свободной волей и способностью различать добро и зло, то он должен был нести всю полагающуюся ответственность за свои как добрые, так и дурные поступки.
Например, А.Н. Радищев исходил из того, что преступление могло
иметь место только тогда, когда присутствовала, во-первых, «свобода деяния», а во-вторых, эксплицитно обозначенное намерение. Все,
что не обладало указанными свойствами, должно было быть вынесено за пределы преступного и подлежало «удовлетворению, а не
наказанию»2. Во второй половине 1760-х гг. Я.П. Козельский в «Философических предложениях» настаивал на том, что «вменить кому
какое дело есть не что иное, как почить его свободною причиною
и начальником того дела по разуму и воле, так что следующее за то
награждение или наказание ему ж принадлежало»3. Следовательно,
судебные органы в обязательном порядке должны были выяснить
наличие факторов, ограничивающих способность свободно распоряжаться своей волей, и учесть их при вынесении окончательного
приговора. Человеку, с точки зрения Я.П. Козельского, нельзя было
вменить то, что превышало его «натуральные возможности» и было
вне его «власти и силы». Прежде всего речь шла об умственных дефектах, а также различного рода принуждениях, которые заставляли
индивидуума нарушить закон. В первом случае индивида следовало
полностью освободить от уголовного взыскания, во втором оно должно было иметь место, но в меньшем объеме4.
1
Екатерина II. Избранное. С. 449.
2
Радищев А.Н. Полн. собр. соч. Т. 3. С. 168.
3
Избранные произведения русских мыслителей второй половины XVIII века. М.,
1952. Т. I. С. 471.
4
Там же.
Глава 4. Правовая мысль. Представления о преступлении и наказании 249
В общественно-политической мысли XVIII в. обозначенный
спектр рассуждений о преступлении в его связи с законом представлялся принципиальным, поскольку напрямую соотносился с вопросом, с одной стороны, о гражданской свободе, а с другой – об устойчивости общественного состояния. Екатерина II, как уже отмечалось,
настаивала на наличии прямой зависимости между уголовным законодательством и защитой вольности в государстве. Я.П. Козельский
под влиянием теории естественного права позиционировал соблюдение закона в качестве базовых условий осуществления человеческой
природы. В естественном, «натуральном», состоянии человек был
направляем только своими физическими склонностями и побуждениями. В этом проявлялась его «натуральная вольность», которая,
однако, не позволяла развиться заложенным в каждом индивидууме способностям и на практике действовала как право сильнейшего.
Вступая в договор с себе подобными, что, по мнению Козельского,
являлось обязательной частью человеческой истории, люди теряли
естественную свободу и право неограниченно удовлетворять любые
желания. Взамен индивид приобретал «гражданскую вольность»
и в принципе из «безумного и ограниченного животного» превращался в человека, способного активно использовать и развивать свой разум и существовать в мире морали, нравственности и справедливости.
Фактически договор маркировал собой переход из состояния рабской зависимости в состояние свободы и равенства, в котором первое
предполагало подчинение исключительно закону, а второе состояло
не в тождественности физических или интеллектуальных способностей, а в равенстве всех «по договору и по праву». Из этого проистекала необходимость в интересах поддержания общественного бытия
«свято» хранить и не нарушать гражданские законы, посягательство
на которое хотя и не вело к возврату в изначальное природное состояние, но ставило под вопрос возможность реализации гражданской
свободы и самореализации отдельного индивидуума1.
Наказание
В общественно-политической мысли XVIII в. соблюдение принципа равенства всех перед законом с точки зрения единообразия
санкций за совершенное правонарушение было обозначено в качестве базового условия функционирования пенитенциарной систе-
1
Там же. С. 524–526.
250
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 2
мы в государстве. Наряду с установлением строгой соразмерности
между тяжестью преступного деяния и последующим за него наказанием он должен был, во-первых, гарантировать защиту личной
безопасности и собственности, а во-вторых, претворить на практике
конечную цель любой кары – исправление общественно опасного
элемента. При этом рассуждения о праве государственной власти
жестоко наказывать преступника зачастую мотивировались особенностями и недостатками природы человека: государство обязательно
должно было реагировать на негативные последствия ее проявления
как в интересах защиты общественного порядка, так и с целью восстановления внутреннего морально-нравственного баланса в отдельном индивидууме.
Характерной особенностью пенитенциарной системы в России
XVIII в. являлось отсутствие единства в вопросе наложения санкций,
что приводило к тому, что, как отмечает О.А. Омельченко, «оценка
деяния и характер наказания зависели… не столько от нормы закона, сколько от субъективной позиции судьи»1. Судебные инстанции
разных уровней констатировали наличие указанной ситуации и факт
ее негативного влияния на всю систему отправления правосудия.
Ярким примером может служить ответ Московской Розыскной экспедиции – главного судебно-следственного органа Москвы, учрежденного в 1763 г. на месте Сыскного приказа, выполнявшего схожие
функции с 1730 г., на запрос Юстиц-коллегии о существующих «нуждах» и «недостатках». Представленная экспедицией информация
должна была войти в наказ депутату данной Коллегии в Уложенную
комиссию 1767–1774 гг. Членами Московской Розыскной экспедиции были сделаны обширные выписки из действующих законодательных актов с тем, чтобы наглядно продемонстрировать неопределенность уголовного и уголовно-процессуального законодательства
и показать его значительную неполноту в вопросах мошенничества,
кражи, святотатства, грабежа, взимания штрафов, пытки и т. д.
Так, рассматривая пункты 9 и 11 главы XXI Соборного уложения
1649 г. «О разбойных и татиных делех», касавшиеся совершения одной татьбы или одного мошенничества, подтвержденных с пытки и не
отягченных убийством, авторы ответа задаются вопросом: что делать
с теми, кто, будучи приведен в первый раз, «винятся в учинении ими
мошенничества не только пять раз, но иные то чинят год и более,
1
Омельченко О.А. Комиссия по составлению проекта нового Уложения 1767 г.
и развитие русского права во второй половине XVIII в. // Очерки кодификации и новеллизации буржуазного гражданского права. М., 1983. С. 96.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]