Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.2 общественная мысль России XVIII – первой четверти XIX в.

рука об руку с «вящем усердием к отчеству» (а не только к монарху!), т. е. с добродетелью, и не случайно проникнутые этим честолюбием и «вящим усердием» дворяне именуются здесь «гражданами».

легитимация и обостренное внимание именно к индивидуальному действию, индивидуальному этическому выбору, индивидуальной перспективе и индивидуальному переживанию. Ярким примером того, как фиксация на индивидуальном вырастает из практик, кото­рые изначально насаждались государством и были направлены имен­но на дисциплинирование элиты, является эволюция мемуарного и автобиографического жанра. Как отмечал в своей классической ра­боте еще А.Г. Тартаковский, именно на 1760-е – 1770-е гг. приходит­ся не только значительный рост количества появляющихся в России мемуаров, но и качественный перелом в русской мемуарной литера­туре – «переход от летописно-аналитического способа изображения действительности к связно-целостному мемуарному рассказу и вы­движение на передний план личности автора с его индивидуальный биографией и духовно-нравственным миром»1. Именно в последней трети столетия или даже позднее рождаются такие яркие мемуарные произведения, как записки А.Т. Болотова, М.В. Данилова и целого ряда других. Предметом фиксации и анализа в этих текстах стано­вится как раз субъективный взгляд автора и его личный жизненный опыт, в котором априорно может и не быть ничего исторически зна­чимого; наоборот, подчеркивается самоценность индивидуальной судьбы, которая, пусть и при всех оговорках, тоже достойна того, чтобы быть донесенной до потомков. Характерно, однако, что сама привычка к фиксации своего опыта у представителей русской элиты зарождается из практики ведения «походных журналов», ставших не­отъемлемой чертой служебного быта генералов и старших офицеров, и из привычки составления «сказок» о службе дворян (некоторые из них прямо ложатся в основу «записок» протомемуарного жанра). С другой стороны, важнейшую роль играла практика ведения днев­ника и в масонских кругах, где она также изначально мыслилась как дисциплинирующая, позволяющая другим членам ложи наблюдать и контролировать, как их собрат «работает над диким камнем». Одна­ко даже ведение такого «конфессионального» дневника подталкивает представителей образованной элиты к авторефлексии и оформлению собственной авторской перспективы2.

не по рождению, а по своиствам и поступкам людским, которые на благое и блажное разделяются, разницу знаменовании оных всякои разумеет, и так изъяснять не нужно; и тогда-то можно справедливо сделать оное разделение и благих поступками людеи называть благо­родными, а блажных подлыми». Не менее примечательно, что в слу­чае Трубецкого эта риторическая модель используется автором для оправдания в глазах читателя собственной женитьбы на крепостной1.