Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.1 становление общественной мысли допетровской Руси
.pdf
Введение
анные очерки истории зарождения общественной мысли допетровской Руси несколько необычны. В них нет последова-
Д
дением и развитием идей, связанных с общественными отношениями.
Можно было бы, конечно, начать с обстоятельного изложения всей
фактической стороны такого процесса. Но, во-первых, это в значительной степени уже сделано. И, следует признать, на достаточно
высоком уровне1. Во-вторых, этого все равно невозможно достичь
при охвате столь обширного периода. Да и надо ли? Зачем еще раз
повторять то, что, в принципе, можно найти в любом солидном обзоре? Причем небольшое исследование, посвященное тому или иному
Дьяконов М.А. Власть московских государей: Очерки из истории политических
идей Древней Руси до конца XVI века. СПб., 1889; Ржига В.Ф. И.С. Пересветов, публицист XVI в. М., 1908; Дьяконов М.А. Очерки общественного и государственного
строя Древней Руси. СПб., 1908; Плеханов Г.В. История русской общественной мысли.
М.; СПб., 1914. Т. 1; Кириллов И. Третий Рим: Очерк исторического развития идеи
русского мессианизма. М., 1914; Вальденберг В.Е. Древнерусские учения о пределах
царской власти: Очерки русской политической литературы от Владимира Святого до
конца XVII века. М., 2006 [1916]; Будовниц И.У. Русская публицистика XVI века. М.;
Л., 1947; Казакова Н.А., Лурье Я.С. Антифеодальные еретические движения на Руси
XIV – начала XVI в. М.; Л., 1955; Зимин А.А. Иван Пересветов и его современники.
М., 1958; Он же. Русская публицистика конца XV – начала XVI века. М., 1959; Будовниц И.У. Общественно-политическая мысль древней Руси: XI–XIV вв. М., 1960;
Лурье Я.С. Идеологическая борьба в русской публицистике конца XV – начала XVI в.
М.; Л., 1960; Клибанов А.И. Реформационные движения в России в XIV – первой половине XVI в. М., 1960; Казакова Н.А. Очерки по истории русской общественной мысли: Первая треть XVI в. Л., 1970; Золотухина Н.М. Иосиф Волоцкий. М., 1981; Клибанов А.И. Духовная культура средневековой Руси. М., 1996; Синицына Н.В. Третий
Рим: Истоки и эволюция русской средневековой концепции (XV–XVI вв.). М., 1998;
Лукин П.В. Народные представления о государственной власти России XVII века.
М., 2000; Плигузов А.И. Полемика в Русской Церкви первой трети XVI столетия. М.,
2002; Романенко Е.В. Нил Сорский и традиции русского монашества. М., 2003; Флоря Б.Н., Турилов А.А. Общественная мысль Древней Руси в эпоху раннего средневековья // Общественная мысль славянских народов в эпоху раннего средневековья /
отв. ред. Б.Н. Флоря. М., 2009. С. 31–80; Флоря Б.Н. Представления об отношениях
власти и общества в Древней Руси (XII – начало XIII в.) // Власть и общество в литературных текстах Древней Руси и других славянских стран (XII–XIII вв.) / отв. ред.
Б.Н. Флоря. М., 2012. С. 9–94; и др.
тельного изложения событий, которые были связаны с зарож-
1
Приведем лишь некоторые наиболее значимые исследования в этой области:
52
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
отдельному вопросу интеллектуальной жизни древнерусского общества или даже той или иной его детали, все равно окажется полнее
и конкретнее любой обобщающей работы. К тому же, по справедливому замечанию С.А. Иванова, «“общественная мысль” – это никак
не общественная практика, не ткань жизни социума, но рефлексия
над ней»1.
Поэтому наша цель – попытаться выявить и показать основные
тенденции в развитии общественной мысли в течение XI–XVII вв. (не
повторяя, по возможности, сделанного до нас), вникнуть – насколько это возможно для современного человека и насколько это в наших
силах – в суть интеллектуальных процессов того времени. При этом
сама общественная мысль в соответствии с общим подходом авторского коллектива четырехтомника рассматривается в «широком»
смысле, охватывая не только теории и идеи, но и – пусть достаточно
фрагментально – представления, обыденное сознание, стереотипы
повседневности. Естественно, многое из того, что читатель сможет
найти в этой книге, имеет субъективный характер, отражает авторские взгляды на историю общественной мысли допетровской Руси.
Наше исследование призвано дополнить, а не заменить все предшествующие работы такого плана.
Одна из основных проблем, стоявших перед авторами, – попытаться не столько ответить на вопросы, что конкретно происходило,
сколько разобраться в том, как и почему это происходило, когда «объективный» ход исторического процесса уступает место субъективным
механизмам происходящего. Современная историографическая ситуация – не только в России, но и в мире – часто характеризуется как
кризисная. В частности, это связано с разочарованием в еще недавно
господствовавших концепциях научного исторического познания, со
все более четко оформляющимся представлением о принципиальной
невозможности разработки универсальной теории, объясняющей все
стороны интеллектуальной жизни общества. В нашей стране ситуация усугубляется тем, что на протяжении нескольких десятилетий
история (в том числе история общественной мысли) разрабатывалась в рамках единственной теории, объявленной научной. Прочие
методологические подходы серьезно не изучались и были известны
подавляющему большинству исследователей лишь в крайне тенденциозном изложении. Отказ от марксизма как единственно научной
парадигмы заставил российских историков срочно искать паллиатив,
1
Иванов С.А. Болгарская общественная мысль эпохи раннего средневековья //
Общественная мысль славянских народов в эпоху раннего средневековья. С. 9.
Введение 53
способный хотя бы в какой-то мере компенсировать эту тяжелейшую
теоретическую, методологическую и методическую утрату.
Речь идет не столько об изучении внешней стороны событий интеллектуальной жизни, сколько об осознании механизмов редукции
экономических, социальных, политических факторов (которые, несомненно, в конечном счете весьма существенны) в реальные поступки
и мысли отдельных людей и целых социальных групп. Помимо всего
прочего, существуют объективные причины, осложняющие изучение,
а следовательно, и изложение истории отечественной общественной
мысли на ранних этапах ее развития. Речь идет прежде всего об особенностях источниковой базы.
С одной стороны, по мнению специалистов, от домонгольской
Руси до нас дошло не более нескольких долей процента всех написанных тогда книг. Уже это само по себе сужает возможности изучения
ценностных структур, неосознанных установок восприятия и стереотипов поведения человека Древней Руси, другими словами, антропологического аспекта русской истории.
С другой стороны, на Руси не существовало богословской и схоластической традиций, поэтому большинство понятий, скрывающихся
за терминами и фразеологизмами русских источников, остались не
вербализованными современниками. Это, в свою очередь, создает дополнительные трудности для аутентичного «перевода» ментальных
установок древнерусского общества на метаязык современной исторической науки и их корректного описания.
Наконец, подавляющее большинство источников по ранней русской истории сохранилось лишь в сравнительно поздних списках
XV–XVII вв. Указанные обстоятельства заставляют историков, изучающих ранние этапы отечественной истории общественной мысли,
гораздо больше своих западных коллег уделять внимания разработке
методологии и методики работы с историческими источниками.
Когда современный исследователь берет в руки древнерусский
источник, перед ним неизбежно должен встать вопрос: насколько
адекватно он может воспринимать текст, созданный несколько столетий, а иногда и тысячелетие назад?
Естественно, для того чтобы понять любое информационное сообщение, необходимо знать язык, на котором оно передается. Проблема эта не так проста, как может показаться на первый взгляд.
Прежде всего нельзя быть уверенным, что лингвистам удалось зафиксировать все значения (с учетом временных изменений) всех
слов, встречающихся в древнерусских источниках. Предположим,
однако, что все основные значения слов выявлены и зафиксированы,
а исследователь правильно выбрал из них наиболее близкие «свое-
54
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
му» тексту. Этого еще недостаточно, чтобы считать, будто текст понят. Существует поистине неисчерпаемое число индивидуальных
смыслов, «окружающих» найденные общепринятые значения. В таких лексико-семантических полях и формируются образы, которые
пытается донести до нас автор текста. Метафорические описания
этих образов и их взаимодействий составляют собственно изучаемый текст. Проблема «лишь» в том, чтобы понять их смысл (точнее,
смыслы). Поэтому историка, как правило, не может удовлетворить
буквальный, лингвистически точный перевод текста сам по себе. По
словам Л.В. Черепнина, он – не более чем одно из вспомогательных
средств для уяснения исторического смысла источника1.
Без специального изучения семантики лексем (даже на первый
взгляд знакомых исследователю), бытующей в момент создания источника, толкование его текста затруднено. Дело в том, что со временем слова претерпевают в лоне языка сложные специфические
изменения. Ситуация осложняется тем, что филологи-русисты традиционно обращали недостаточное внимание на анализ подобных
изменений.
Перед нами типичная герменевтическая ситуация: непонимание «темного места» в источнике (а часто таким «темным местом»
может быть весь текст источника) сопрягается с кризисом доверия
к прежним способам истолкования языковых фактов. Обозначить
пути, которые позволят преодолеть эту ситуацию, истолковать текст
возможно близко к смыслу, вложенному в него древнерусским «интеллектуалом», найти слово, «которое принадлежит самой вещи, так
что сама вещь обретает голос в этом слове»2, – такова основная цель,
которую ставят перед собой авторы.
Очевидно, в подавляющем большинстве случаев историк исходит
в своей работе из неявной предпосылки, будто психологические механизмы остаются неизменными на протяжении веков. Иногда презумпция тождества мышления древнерусского автора и исследователя высказывается открыто. Так, говоря о стимулах возникновения
новых жанров древнерусской литературы, Д.С. Лихачев прямо отмечал, что их не следует связывать с особенностями мышления создателей этих жанров: «Мне представляется, что постановка вопроса об
1
«Дословный перевод для историка никогда не может быть самоцелью. Это лишь
одно из вспомогательных средств уяснения исторического смысла источника» (Черепнин Л.В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М., 1969.
С. 34).
2
Гадамер Х.-Г. Истина и метод: Основы философской герменевтики. М., 1988.
С. 43.
Введение 55
особом характере средневекового мышления вообще неправомерна:
мышление у человека во все века было в целом тем же»1. Впрочем,
этот тезис никак не доказывался, да и не мог быть доказан.
Важнейшее средство, при помощи которого человек мыслит и,
главное, излагает свои мысли, – язык. Наверное, поэтому психологи
напрямую связывают развитие мышления с развитием языка. Сначала слова предельно конкретны, употребляются преимущественно
в качестве имен собственных. На втором этапе развития языка осуществляется переход к обозначению словами целых классов явлений.
В дальнейшем же слово превращается в орудие или средство выработки понятий и тем самым терминологизируется.
Древнерусские тексты, судя по всему, могут быть с полным основанием отнесены ко второму из названных этапов развития языка.
Описания в них еще нетерминологичны, но уже позволяют типологизировать происходящее. Однако степень обобщенности описаний
меньше, чем в привычных для нас текстах; они намного более конкретны, нежели современные «протокольные» записи. Конкретизация достигается, в частности, путем присвоения упоминаемым или
описываемым людям, действиям и событиям дополнений и уточнений, которые при ближайшем рассмотрении оказываются цитатами (чаще всего косвенными), заимствованными из авторитетных и,
предположительно, хорошо известных потенциальному читателю
текстов (как правило, сакральных).
Следовательно, принципиально отличаются как образы мира
в прошлом и настоящем, так и способы их описания. Понимание
этого неизбежно ставит перед исследователем не только задачу соотнесения самих imagia mundorum и уяснения особенностей того,
как они отображаются в источнике, но и проблему корректного описания явлений прошлого на языке современной исторической науки. Большая подчиненность индивидуальных представлений автора
источника и самого текста «коллективному бессознательному» заставляет в качестве первоочередной, вспомогательной задачи понимания ставить проблему воссоздания «жизненного мира» Древней
Руси в современных нам терминах, категориях и понятиях. Такая
реконструкция неизбежно должна предшествовать попыткам понять
текст источника, а тем более описаниям исторического процесса как
такового. Ввиду расхождения понятийно-категориального аппарата,
в котором мы фиксируем наши представления о внешнем и внутрен-
1
Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. 3-е изд., доп. М., 1979. С. 68.
56
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
нем мире, с теми представлениями, которые бытовали несколько столетий назад, она может решаться лишь на конвенциональном, метафорическом уровне. Само такое описание, опирающееся на двойную
рефлексию, может быть лишь более или менее приближенным образом, в чем-то обязательно упрощенной моделью, которая никогда не
будет полностью совпадать с «тем» миром.
Дополнительные сложности адекватного (насколько это вообще
возможно) понимания древнерусских произведений, как уже упоминалось, связаны с тем, что в отечественной книжности отсутствовали богословские, схоластические традиции. Здесь «говорящее»
интеллектуальное меньшинство, не имевшее университетского образования, во многом напоминает западноевропейское «молчаливое большинство»1. О его мировосприятии можно составить впечатление в основном по косвенным данным и едва ли не случайным
«проговоркам». Возникает некоторый порочный круг в изучении
древнерусских источников (в изучении источников, скажем, западноевропейских подобная проблема тоже, видимо, существует, хотя
и не приобретает такой остроты): с одной стороны, понять как следует содержание информации источника можно лишь после уяснения
его общего смысла, с другой же стороны, понять цель создания источника, его социальные функции и основную идею можно, только
выяснив, о чем, собственно, говорит его автор (а в явной форме он
признаваться в этом чаще всего не хочет).
Древнерусский автор, беседующий с нами, оказывается в положении миссионера, попавшего в страну неверных. Его речи во многом
непонятны непосвященным. Их восприятие происходит на уровне
привычных им образов и категорий. При этом исходные положения
и метафоры сплошь и рядом подвергаются деформациям и метаморфозам, из-за чего ассоциативные ряды, рождающиеся в головах «посвящаемых», уводят совсем не туда, куда собирался их направлять
«миссионер». В лучшем случае исходный и конечный образы связаны каким-то внешним сходством, в худшем – из ветхозаветной правовой нормы, процитированной в популярном у отечественных историков законодательном памятнике, делается вывод о том, что Древняя
Русь – раннефеодальное государство. Но главное, почти невозможно установить, насколько далеки или близки транслируемый образ
и воспринимаемый фантом; для этого в подавляющем большинстве
случаев отсутствуют объективные критерии сравнения.
1
Ср.: Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большин-
ства. M., 1990.
Введение 57
Древнерусские тексты не так элементарны, как может показаться
при первом приближении. Кажется, что их авторы действительно (по
их собственным словам) «умом просты и некнижны»; кажется, что
они – непосредственные очевидцы происходившего, бесхитростно
описывающие только что увиденное.
Часто именно на таком ощущении «эффекта присутствия автора»
базируются датировки этапов развития древнерусских текстов, делаются далеко идущие выводы об участии в создании того или иного
произведения неких лиц, строятся предположения об общественнополитической ориентации авторов.
Стоит, однако, взглянуть на изложение чуть пристальнее – и «очевидец» исчезает. Ему на смену приходит весьма начитанный книжник, мастерски подбирающий из множества известных ему произведений «куски драгоценной смальты» (Д.С. Лихачев), которые он
складывает в единое по замыслу и подчас грандиозное по масштабу
мозаичное полотно.
Тем не менее и по сей день позиции так называемого ассоцианиз-
ма или ассоциацианизма (сторонники этого направления вслед за
Тайлором и Спенсером полагают, что «основным законом психологи и является закон ассоциации, т. е. связи, устанавливаемой между
элементами нашего опыта на основе их смежности или сходства»,
а потому «законы человеческого духа… во все времена и на всем земном шаре одни и те же») в специальной литературе по источниковедению Древней Руси остаются практически не поколебленными.
Древнерусского автора продолжают пытаться заставить говорить на
не знакомом ему, но понятном нам языке. Благодаря такому подходу
значительная часть ретроспективной информации чаще всего теряется. Ее просто не замечают, поскольку считают чем-то вроде «орнаментальных заставок».
Так, говоря о монахе-летописце, Д.С. Лихачев подчеркивает, что
«провиденциализм не является для него следствием особенностей
его мышления». В еще большей степени это должно характеризовать
«светских» авторов. Поэтому «отвлеченные построения христианской мысли», которые встречаются в древнерусских текстах, нельзя
толком использовать даже для изучения мировоззрения их создателей. Вслед за выдающимся знатоком древнерусской литературы многие исследователи полагают, будто те «только внешне присоединяли свои религиозные толкования тех или иных событий к деловому
и в общем довольно реалистическому рассказу»: в этом просто «сказывался… средневековый “этикет” писательского ремесла», а «рели-
58
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
гиозные воззрения, таким образом, не пронизывали собою всего…
изложения»1.
В результате мы зачастую не понимаем даже того, что берем из
древнерусского текста. Если же кто-либо из исследователей пытается честно признаться в таком непонимании, он тут же подвергается
жесткой критике.
Наше отношение к автору изучаемого текста как к человеку довольно «простому», чтобы не сказать примитивному, думающему
и понимающему «по-детски», вряд ли может оскорбить древнерусского книжника. Для него это было бы едва ли не комплиментом.
Достаточно вспомнить его глубокое уважение к чернецам и князьям,
которые «умом просты»2. Гораздо больше такая ситуация должна настораживать нас самих. Относясь к древнерусскому автору как к человеку недалекому, которому надо объяснять, где он «ошибается»,
что описывает «неверно», о чем повествует «нелогично», наставляя
его тем самым «на путь истинный», мы даже не замечаем, как понимание довольно сложного и многоуровневого текста «приземляется»
и по большей части сводится к его буквальным значениям. Сам текст
адаптируется (часто в виде перевода, либо более или менее произвольной реконструкции) к возможностям понимания современного
исследователя. Тот же чаще всего занят лишь поисками иллюстраций
к своим теоретическим рассуждениям по поводу того, «как это должно было быть» в свете разрабатываемой им концепции исторического
развития.
Естественно, из всего этого не следует признание принципиальной невозможности адекватно понимать средневековые тексты. Необходимо, однако, обратить внимание на те сложности, с которыми
сталкивается современный нам читатель древнерусских произведений, лексика, фразеология и стилистика которых нам чужда (тем
более, текстов «теоретических»: богословских, полемических и нравоучительных). Подобные трудности понимания современные исследователи часто не хотят замечать. Препятствия же эти преодолимы,
хотя и требуют от изучающих такие тексты дополнительных усилий.
1
Лихачев Д.С. Историко-литературный очерк // Повесть временных лет [ПВЛ] /
подг. текста, пер., статьи и коммент. Д.С. Лихачева; под ред. В.П. Адриановой-Перетц. 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1996. С. 297.
2
Ср. о князе Изяславе Ярославиче: «Не было в нем хитрости, но прост муж умом»
(Лаврентьевская летопись // Полное собрание русских летописей [далее ПСРЛ].
[3-е изд.; репр. воспр. изд.: Л., 1926–1928.] М., 1997. Т. 1: Лаврентьевская летопись.
Стб. 202); или о митрополите Иоанне – «скопчине», которого привела княжна Янка:
«Был же этот муж некнижен, но умом прост и некрасноречив» (Лаврентьевская летопись. Стб. 207).
Введение 59
Уже сама калибровка вопросов, определяющих и фиксирующих
уровень достигнутого между древнерусским книжником и историком взаимопонимания, есть первый шаг и разрешении остающегося
не(до)понимания. Их обсуждение – необходимый важный этап в выработке путей освоения древнерусских текстов.
Уяснение информации, заключенной в письменном источнике,
зависит прежде всего от того, насколько точно определена цель создания данного текста. Действительно, его содержание и форма напрямую связаны с тем, зачем он создан. Замысел – основной фильтр,
сквозь который автор «пропускает» всю информацию, полученную
извне. Именно замысел определяет набор и порядок изложения.
Мало того, он в значительной степени обусловливает внешнюю форму изложения, поскольку ориентирует автора (составителя, редактора и, конечно, читателя, для которого текст создавался) на определенные литературные параллели. При этом «литературный этикет»
превращается из чисто «внешнего» приема в важный элемент проявления содержания.
Путь выявления замысла – обратный: из анализа содержания текстов, на которые опирался автор, и общих идей произведений, которые он брал за основу изложения, через литературные формы, встречающиеся в источнике, следует восстановить актуальное как для его
автора, так и для потенциальных читателей содержание отдельных
сообщений, памятника в целом, а уже тогда пытаться вычленить базовую идею, вызвавшую к жизни данное произведение.
Видимо, речь должна идти, в первую очередь, о методах выявления соответствующей информации в древнерусских источниках,
о приемах и правилах ее корректной интерпретации (в этом, в частности, может помочь этимологический анализ лексики, контент-анализ текста и выявление лексико-семантических полей тех или иных
слов, лингвистическая герменевтика, определение смыслов текстов,
прямо или косвенно цитируемых автором источника, и т. п.). Возможно также изложение отдельных сторон исторического процесса
с точки зрения их психологической подоплеки, с описанием значений и смыслов, которые вкладывали его участники в свои поступки
или которыми наделяли их современники (реально или лишь в воображении автора источника).
К сожалению, подобная работа стоит за рамками традиционного
исторического исследования.
Внимание авторов сосредоточено на важнейших, как им представляется, комплексах проблем, которые так или иначе рефлексировались обществом допетровской Руси: проблемы «домостроительства»
(то, что мы можем с достаточным основанием назвать вопросами
60
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 1
экологии и экономики); проблемы государственной идеологии; проблемы легитимности светского правителя; отношений светской и духовной властей (причем для XVII в. этот вопрос оказался настолько
тесно связанным с проблемой легитимности правителя, что авторы
в ряде случаев сочли возможным и необходимым рассматривать ее
именно в таком контексте) и, наконец, проблемы отношений человека и власти. Это и определило структуру данной книги. Открывается
изложение освещением вопросов, связанных с истоками допетровской общественной мысли, и обзором источников ее изучения.
По ходу изложения мы постараемся как можно обильнее цитировать исторические источники, предоставляющие нам основной блок
информации об эволюции древнерусской общественной мысли на самом раннем этапе ее зарождения. При этом в основном тексте, ориентированном на широкий круг читателей, как правило, приводятся переводы на современный русский язык, в то время как оригинальные
чтения – если это необходимо – будут даваться в примечаниях, что
позволит не только проверить точность перевода, но и даст возможность в случае необходимости уточнить некоторые нюансы смысла
цитируемого произведения.
Как писал в свое время А.Е. Пресняков, предваряя обобщающий
труд, посвященный образованию Великорусского государства, он видит свою задачу в том, чтобы «расчистить пути для более реального
понимания нашего прошлого»1, а потому его книга имеет значение бо-
лее критическое, нежели конструктивное. Не смея ставить свои имена рядом с именем выдающегося историка, тем не менее полагаем, что
основная задача нашего скромного труда в принципе та же.
Разделы по истории общественной мысли с древнейших времен
до конца XVI в. написаны И.Н. Данилевским, по истории общественной мысли XVII в. – И.Л. Андреевым.
1
Пресняков А.Е. Речь перед защитой диссертации под заглавием «Образование
Великорусского государства». Пг., 1920. С. 10.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]