Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вербально-образная картина мира русского фэнтези. Монография
.pdf
5. Концепты локальной семантики
из европейских языков и их дериваты («Презентация проходила в Го-
тической гостиной»; «В самом центре необъятного Вавилона сто-
ит большое здание в стиле барокко»). Таким способом писательница
актуализирует в значении топонима семы ‘божественное’ и ‘хаоти-
ческое’ (ср. значение фразеологизма вавилонское столпотворение–
хаос, неразбериха).
Еще более многообразна фоновая
семантика топонима. Обычно она
обладает негативной оценочностью, сформировавшейся в результате библейской интерпретации мифонима: «В глазах составителей библейских
текстов Вавилон, этот “город великий”, который “яростным вином
блуда своего напоил все народы”, символизировал средоточие пороков
современного им мира…» (Серов, 2005, с. 101). Сема блуд вербализова-
на и в составе фразеологизма блудница вавилонская, первоначально использовавшегося как перифрастическое обозначение Вавилона, а затем
для характеристики женщины легкого поведения. Названная сема актуализирована, в первую очередь, в произведениях Е. Хаецкой, где сильны
традиции христианского фэнтези. В произведениях остальных авторов
более востребованной оказалась фоновая сема ‘порочность’, зафиксиро-
ванная фразеологизмами и перифразами (вавилонское столпотворение,
новый Вавилон и др.).
В нереалистической прозе образ греховного Вавилона обычно модифицируется, что сопровождается увеличением числа коннотативных регистров мифонима. Перечислим варианты его реализации экспрессемы,
закрепившиеся в стандартизованном языке и уточним основные направления их трансформации в рамках концепта:
1. Вавилон – символическое обозначение любого крупного
города: «Новым Вавилоном называют любой огромный, богатый
и шумный город, когда хотят указать не только на его красоту
и пышность, но и на все страшное и злое, что ежедневно совер-
шается в гигантских городах» (Бирих, 1998, с. 65). Это значение
в результате тропеического развертывания вступило во взаимодействие с неомифонимом «Петербург». Средством совмещения образов
служит, например, размещение цитаты из «Петербургского текста» –
донора в сильной позиции (например, эпиграфической) воспринимающего произведения. Так, первой части трилогии «Каюкер и Ухайдакер» предшествует эпиграф из песни петербуржца Б. Гребенщикова
121
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
«Вавилон»23, что существенно усилило образный потенциал нового
синкретичного образа, а в самом тексте его герой Иннот исполняет
«самую вавилонскую из всех вавилонских песен: – Бай зе риверс оф Бэбилон, зеа ви сет даун, е, е, ви вепт, энд ви римембед За-айон!..» (рус-
ская транскрипция первых строк хита Boney M). Другим приемом
совмещения является неточная цитация фрагментов песни группы
ДДТ «Черный пес Петербург» в предицирующей позиции высказываний фэнтези Синие стрекозы Вавилона: «И встрепенулся Вавилон,
как коснулась она ушей его: вот оно, обещанное! Навострил уши
Вавилон, будто пес, дичь почуявший (Хаецкая, 2003). Прием нало-
жения использован и в городском фэнтези Н. Некрасовой и Е. Кинн
«Самое тихое время города». В основе контаминации мифонимов
Вавилон и Москва лежит совмещение образов так и не построенного Дворца Советов, башен – высоток, здания Академии народного
хозяйства при правительстве РФ, которое изображается посред-
ством перифразы «голубой кристалл», Вавилонской башни: «Баш-
ни домов, башни офисов, могучие, уверенные, надменно возвышающиеся над старыми домами. И кажется мне, что призрачно встает
над Моим Городом силуэт иной башни. Такой же, что рухнула много
тысяч лет назад…». Прием контаминации образов приводит к раз-
витию у мифонима Вавилон символического потенциала. Впрочем,
в фэнтезийных текстах актуализируются и отдельные составляющие
концепта.
2. Вавилон – символ неправедной власти: «Евангельские авторы
часто называли «Вавилоном» императорский Рим» (Серов, 2005, с. 101).
Эта понятийная составляющая востребована большинством нереалистических текстов, в том числе юмористических (см., например, рассказ
К. Булычева «Столпотворение»). Развитие у мифонима Вавилон в нереалистической прозе иронической модальности обнаруживает ее существенные отличия от классической литературы. Заметим, что тенденция
к расширению модальности отражена в ряде устойчивых выражений
стандартизованного языка: «В новое время родилось выражение Вави-
23
В этом городе должен быть кто-то ещё. В этом городе должен быть кто-то живой. Я
знаю, что, когда я увижу его, Я не узнаю его в лицо. Но я рад: в этом городе есть ещё
кто-то живой. И этот город – это Вавилон, И мы живём – это Вавилон, Я слышу голоса,
они поют для меня, Хотя вокруг нас – Вавилон.
122
5. Концепты локальной семантики
лон на Сене (о Париже) (Серов, 2005, с. 101); Вавилон «шутливо-иронически о большом городе как средоточии пороков, всякого рода соблазнов
и разврата» (Серов, 2005, с. 101).
3. Вавилон – средоточие колдовства и магии. В отличие от Библии,
где волхвование рассматривается как тяжкий грех и потому сурово порицается, в текстах фэнтези, где альтернативные
миры существуют по маги-
ческим законам, вавилонская магия обычно характеризуется иронически:
«Не садитесь на контрабас, пока не освоите всех его магических функций и не выучите полетные заклинания по стодвенадцатитомнику Белой
магии под редакцией Каина Жабмана и Иегуды Мухоморенко (издательство “Башня”, Вавилон, 7000 г. до н.э.» (Емец, 2002).
4. Вавилон – средоточие гордыни и честолюбия. Это связано с биб-
лейской притчей о создании Вавилонской башни. В фэнтези С. Шведова
«Остров Буян» Вавилонская башня становится магическим артефактом
позволяющим воплотить мечты о мировом господстве: «И те, кто по-
строил Вавилонскую башню, претендуя на неземное величие, тоже в конце концов остались у разбитого корыта. Правда, построенная ими башня почему-то уцелела. И не только уцелела, но и продолжала привлекать
внимание честолюбцев, пытавшихся добиться своих целей с ее помо-
щью» (Шведов, 2005).
Мотив притчи о вавилонском столпотворении часто используется авторами нереалистической прозы как объект модификации. По крайней
мере, в двух нереалистических произведениях мифологема Вавилонская
башня получает непривычную, парадоксальную интерпретацию: в фэнтези Г.Л. Олди «Богадельня» и антиутопии А. Лазарчука «Солдаты Вавилона» этот образ приобретает положительную коннотацию. Она становится результатом актуализации индивидуально-авторских приращений
смысла. Они вербализуются посредством существительных творчество
и единение и раскрываются в специальных лирических отступлениях.
Так, в романе Г.Л. Олди «Богадельня» Вавилонский столп, явившийся фратеру Августину в видении, представляется ему символом стремления людей к достижению божественной гармонии и совершенства:
«Не из камней и бревен возводился столп Вавилонский – из самих людей
(…людей?), вознамерившихся сообща достичь звезд! Бренные создания
ложились этаж за этажом, твердо зная отведенное место, цель, спо-
соб…». Схожая мысль звучит и в романе Н. Некрасовой и Е. Кинн от лица
123
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
отрицательного героя: «Повинуясь гордыне, люди строят башню –
но ради нее, ради своей мечты отрекаются от себялюбия, становятся
со-работниками, горят созиданием. Все обратится к вящей славе Творца и, освященные лучшим, что есть в людях, эти проросшие город иглы
станут его частью». В произведениях положительная коннотация обра-
за обычно актуа
лизируется посредством использования этнокультурного
потенциала цветовой лексики. В романе Олди с этой целью используется
прилагательное с амбивалентной семантикой золотой, в романе Некрасовой и Кинн – голубой.
Таким образом, гештальт-концепт Вавилон приобретает в фэнтезийной прозе не только новые коннотации, но и своеобразную понятийную
составляющую, реализующуюся на всех уровнях художественной картины мира. Эти факты позволяют делать выводы о важной роли микроконцепта Вавилон в ВОКМ русского фэнтези.
124
6. КОНЦЕПТЫ ТЕМПОРАЛЬНОЙ СЕМАНТИКИ
6.1. Структура ядерного макроконцепта ОСЕНЬ
Гештальт-концепт ОСЕНЬ принадлежит к числу макроконцептов
ВОКМ русского фэнтези. В текстах фэнтези В.Е. Ивановой, Д. Емца,
А. Белянина, Н. Перумова, Д. Мусанифа, А. Краснова, А. Жвалевского,
И. Мытько, Н. Некрасовой, Е. Кинн, Э. Раткевич, Г.Л. Олди он встречается с неизменным постоянством, одновременно выступая как маркер
единства стиля и как знак инвариантной общности ВОКМ направления.
На фоне словарного толкования, включающего всего одно значение:
«ОСЕНЬ. Время года, наступающее за летом и сменяющееся зимой» (БТС)
понятийная составляющая концепта ОСЕНЬ имеет многослойную
структуру. Развивающуюся из фоновых сем слова. Нам встретились
следующие ее элементы: знак мифологического времени, точки отсчета циклически повторяющегося противоборства Света и Тьмы
(неомифологический цикл В.Е. Ивановой «Третья сторона зеркала»
(«И маятник качнулся», «На полпути к себе», «Вернуться и вернуть»
и др.), романы Г.Л. Олди «Богадельня», «Маг в законе», «Восставшие
из рая», «Шмагия», «Шутиха», «Приют героев»; фэнтези «меча и магии» Н. Перумова «Алмазный меч. Деревянный меч», в романе Э. Раткевич «Ларе-и-т'аэ»).
В фэнтезийных текстах этой разновидности направления имя концепта часто выносится в сильные позиции. Так, в романе Е. Кинн и Н. Некрасовой вербализатор лингвоконцепта выносится в абсолютное начало произведения: «Золотая осень 2004. Поздним дождливым вечером
осеннего месяца сентября <…> посреди проезжей части стоял помятый
бомжеватый мужик средних лет и, затравленно озираясь по сторонам,
периодически хрипло взвывал: – Армагеддон! Армагеддо-о-он! Аррмагеддонннн!» (Некрасова, 2008). Частотны случаи, когда элементы концептуального поля «Осень» помещаются в конце главы, как например,
в романе А. Пехова «Страж»: «Хартвиг лежал на спине, глядя незрячими
глазами в бездонное, ожидающее осени небо. Я не стал считать остав-
ленные кинжалами раны на его теле. Их было много. Слишком много,
чтобы я смог об этом когда-нибудь забыть» (Пехов, 2010). Оба фраг-
мента включают языковые элементы разной степени сложности, фоновая
125
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
семантика которых содержит указание на близящуюся смену исторических эпох (они выделены в цитатах подчеркиванием)
24
.
Для актуализации этой мысли авторы фэнтези совмещают вербализаторы лингвоконцепта «ОСЕНЬ», помещенные в сильную текстовую позицию, с элементами сюжета. Во фрагментах романов А. Пехова, Е. Кинн
и Н. Некрасовой они совпадают с завязкой, а в произведении Г.Л. Олди
«Богадельня» – с кульминацией: песня «Скиталась осень в слепом ту-
мане – // Дождь, и град, и пуста сума… // Тропа вильнет, а судьба обма-
нет – // Ах, в пути не сойти б с ума!» (Олди, 2001) сопровождает ритуал, проводимый вопреки правилам, что служит импульсом к завершению
одного исторического цикла и началу другого. Анализ сильных позиций
позволяет выявить те из элементов концептуального «Осень», которые
должны быть подвергнуты когнитивному изучению в первую очередь.
Экспрессивная и эмоциональная составляющие концепта репрезентируются дериватами формируется узуальными лексемами и авторскими неологизмами (в частности окказионализмами25 и потенциальными
словами), принадлежащими к словообразовательному гнезду имени поля
(осенний, по-осеннему, осенью); тематической группе «Природа», потенциально готовой к деривационному расширению (паутина – паутинка,
Паутинник, туман – туманный, туманно, туманиться, дождь – дождик,
дождливый, дождевой, тучи, небо – небеса, небесный, ветер; дубы, березы, ели, липы, рябина, яблоки; птицы), лексико-семантическим груп-
пам «Осенние месяцы» (сентябрь, октябрь, ноябрь, листвянчик и др.),
«Цвет» (желтый, золотой, красный, багровый; серый, сизый, белесый,
серебряный, синий, голубой, зеленый) в том числе в составе тропов; а так-
же парономазами (осенить, сень, синь, сентябрь, осыпаться), В целом
эта часть лингвоконцепта не сильно отличается от его аналога в реалистической литературе, что заставляет более внимательно проанализировать переносные значения вербализаторов, позволяющие выявить закономерности построения культурно-языкового кода фэнтези.
Даже беглый анализ понятийной составляющей концепта ОСЕНЬ
русского фэнтези дает представление о том, насколько она полифункци-
24
Армагеддон в христианской картине мира – это место, а затем и название великой битвы
во время конца света воинов света, возглавляемых Иисусом Христом, с войсками Антихриста, а убийство Хартвига, проповедующего взгляды, напоминающие христианское
вероучение, кладет начало нашествию сил тьмы.
25
Они выделены подчеркиванием.
126
6. Концепты темпоральной семантики
ональна (выступает связующим звеном между концептуальными полями
СВЕТ / ТЬМА, ЖИЗНЬ / СМЕРТЬ не только в ВОКМ, но и на сюжетнокомпозиционном и идейном уровнях ХКМ), поэтому для характеристики
стиля фэнтези чрезвычайно важна ее детальная характеристика.
Становление этого концепта происходило под сильным влиянием
стиля романтизма а также реалистических произведений русской классической литературы
. Для анализа истории его формирования в текстах
русского фэнтези необходимо, во-первых, уточнить фоновую семантику
имени концепта в словарях, во-вторых, рассмотреть его трансформацию
в произведениях русской классической литературы, повлиявшую на становление концепта в русском фэнтези.
Производные значения лексемы, развившиеся на базе фоновых сем
лексемы «осень», в толковых словарях выделяются непоследовательно. Так, в «Словаре русского языка» С.И. Ожегова переносное значение
включено в состав основной дефиниции: «Осень жизни (перен. о старости)». Этот лексико-семантический вариант отличается от зафиксированного в ТСУ второго, переносного, значения лексемы «осень»: «перен. Увядание, одряхление, приближение конца (книжн., поэт.)». Оба
этих значения без должной дифференциации фиксируются БТС Кузнецова как общий оттенок прямого номинативного значения: «Трад.-поэт.
О периоде увядания, старости, приближения конца чего-л.». Однако
следует заметить, что помимо этого, с нашей точки зрения, не вполне
правомерного решения проблемы, словарная дефиниция БТС отражает
и другие любопытные закономерности: например, в качестве иллюстративных примеров в ней использованы устойчивые выражения, в которых актуализирована фоновая семантика слова «осень», что обусловлено генезисом выражений. Так, в выражении «золотая осень», которое
сопровождается сомнительным комментарием «разг.; сухая, солнечная»,
актуализированы семы красота и богатство, в примере «дыхание осени.
(книжн.) прослеживается использование олицетворения, в словосочетании «провести осень на Кавказе» на фоне литературы первой половины
ХIХ века актуальной становится сема гибель. Все это заставляет задуматься о том, насколько полно в современных словарях представлена
рассматриваемая дефиниция, и о тон, какие значения приобретает рассматриваемая единица в художественной литературе романтизма и генетически родственного ему фэнтези.
127
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
Для решения поставленных вопросов следует вспомнить, что лексема
«осень» − одна из центральных образных единиц русской поэзии, в пер-
вую очередь А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Ф.И. Тютчева, А. Плещеева, А.К. Толстого. Однако не только отечественная лирика стала источником семантики этой единицы в прозе русского
фэнтези, хотя аллюзивная
отсылка к этому источнику встречается: в повести «Три девицы под окном». В романе С. Славной и А. Тамбовцевой дается прямое указание
на источник интертекстуального заимствования – текст романа в стихах
А.С. Пушкина «Евгений Онегин»: «Иван Птенчиков бежал по пустын-
ному парку, окутанному осенней дремотой. Потревоженные листья
возмущенно шумели под ногами.
– Ишь, «очей очарованье»! – усмехался Иван. – Надо думать, на дереве им было веселей, чем на сыром асфальте. В отличие от Пушкина
Птенчиков осень не любил. “Краса” красой, но много ли ее увидишь, сидя
целый день в душном помещении. Иное дело летом» (Славная, 2005).
Легко заметить, что в приведенном фрагменте актуализированы семы
одушевленности и увядающей красоты, обнаруженные нами в иллюстративных примерах БТС. Эти элементы семантики оказываются актуализированными в фэнтезийных произведениях Г.Л. Олди, что придает
их произведениям философское звучание (в творчестве А.С. Пушкина
Болдинская осень не только наиболее плодотворный период творчества
писателя, но и время создания грандиозных философских произведений).
Параллельно с внутренним влиянием рассматриваемый концепт в русском фэнтези развивался под влиянием многоступенчатого заимствования
сначала из западных литератур (французской, английской и немецкой),
где он формировался в стихотворных тексах, а затем из них – в русскую
романтическую прозу. На романтическом этапе концепт ОСЕНЬ полномасштабно осваивается русской литературой, что обнаруживается в появлении у лексемы целого ряда значений, не фиксируемых толковыми словарями, но актуальных для поэтического языка: осень – смерть, расцвет,
одиночество, освобождение и т.д.
У некоторых писателей-романтиков этот концепт становится приметой
идиостиля: так, например, ее частотность высока в повестях А.А. Бестужева-Марлинского, где этот концепт, выступая преимущественно в роли
символа заката жизни героя и знака его близкой гибели, используется
в значении, заимствованном из английской литературы (ср. со стихотво-
128
6. Концепты темпоральной семантики
рением Д.Г.Н. Байрона «Поражение Сеннахериба»): «Грустно. Листопад
не в одной в душе моей, но повсюду. Блеклые листья роятся по воздуху
и с шорохом падают в Абин… Мутная волна уносит их далеко. Замечательно, что листья осенью переходят по всем цветам радуги – из зеленого в голубоватый, потом в
желтый, в оранжевый, в красный и облетают.
Не таково ли воображение?» В приведенном отрывке, с одной стороны,
отчетливо просматривается параллелизм в изображении природы и грядущих трагических перемен в жизни героя, с другой (посредством цветовых прилагательных) осуществляется неявное сравнение фаз изменения
природы и движения человеческой жизни. В прозе других романтиков,
например повестях В.Ф. Одоевского, эти ассоциации могут расширяться
и приобретать семантику «нравственная гибель общества», «физическое
уничтожение цивилизации»: «Ревела осенняя буря; река рвалась из бере-
гов; по широким улицам качались фонари; от них тянулись и шевелились
длинные тени; казалось, то подымались от земли, то опускались темные кровли, барельефы, окна». Однако это значение становится очевид-
ным только при ретроспективном прочтении текста, что свидетельствует
о композиционной роли лексемы «осень» в романтических произведениях. Таким образом, для романтической литературы оказывается важным
не столько словарное значение лексемы, сколько его производные, возникшие в результате актуализации фоновых компонентов смысла, заимствованных из фольклорных текстов и из произведений зарубежной литературы. В процессе освоения жанра фэнтези русской литературой в конце
80-х – начале 90-х использование этих значений в художественных текстах жанра вновь активизировалось.
Жанром фэнтези были унаследованы все те значения рассматриваемой
лексемы, которые были присущи романтической литературе: вслед за ней
фэнтезийные тексты активизируют использование лексем, которые в текстах классической литературы входят в концептуальное поле ОСЕНЬ:
листья, ветер, дождь, пустота, паутина. Все эти единицы объединяемые общностью семантики «предвосхищение смерти, гибели», актуализируются, например, в повести Д. Мансурова «Молодильные яблоки»,
начинающейся с пейзажной зарисовки, в которой единицы концептуального поля ОСЕНЬ вступают в синтагматические отношения с элементами концептуального поля СМЕРТЬ: «Осень, наступившая раньше обыч-
ного, превратила некогда живой лес в место, пугающее тоскливым воем
129
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
ветра. Пожелтевшая листва засыпала землю, и на упавших листьях об-
разовалась тонкая ледяная корочка. …Сквозь мертвую листву виднелись
человеческие скелеты»; «Порывистый ветер сдувал сухие листья в кучи
и кружил их в мрачном осеннем вальсе…»; «Одинокий человеческий череп пялился на него пустыми глазницами, в одной из которых паучок свил
себе паутину
» (Мансуров, 2005).
Однако в рассматриваемом произведении концепт ОСЕНЬ выступает
и в других модификациях, которые раскрываются на сюжетно-композиционном уровне ХКМ. Так, традиционная поэтическая метафора «осень
жизни» развертывается в романе посредством сюжетного хода: автор изображает гибель цивилизации, возникшей и существовавшей благодаря
молодильным яблокам, что на идейном уровне текста выражает мысль
о неизбежной гибели общества, заботящегося о вечной телесной молодости, не поддерживаемой постоянной работой духа. В повести
Д. Мансурова лексема «осень» выступает и в других значениях: старение цивилизации (в традициях народной сказки царь отправляет своих
сыновей за молодильными яблоками по причине надвигающейся старости); гибель героя. В то же время, наряду с лексико-семантическим вариантом «гибель» в текстах русского фэнтези у рассматриваемой лексемы
обнаруживается непривычное для романтизма значение – «циклически
повторяющийся период времени обострения и осознания основных
противоречий». Это значение с наибольшей отчетливостью встречается
в философском фэнтези Г.Л. Олди («Дорога», «Маг в законе», «Богадельня», «Шутиха», «Шмагия»). Рассматриваемый концепт в произведениях
Олди нередко раскрывается в лирическом или философском отступлении, что подчеркивает ее взаимодействие с концептуальным уровнем
текста. Одновременно имя концепта служит для связи всех произведений
Олди в единый макротекст.
В фэнтези «меча и магии» концепт ОСЕНЬ актуализирует семантику
«противоборство сил света и тьмы как внутри человека, так и в обществе
в целом». Эта оппозиция принципиально важна для организации композиционно-образного уровня ХКМ романа Н. Перумова «Алмазный меч.
Деревянный меч», романа Э. Раткевич «Ларе-и-т’аэ», что подчеркивается с помощью контекстуального устойчивого выражения «Свет и Тьма»,
отражающего фоновые представления, возникшие на экстралингвистической базе – реального сокращения светового дня. С наибольшей оче-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]