Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вербально-образная картина мира русского фэнтези. Монография
.pdf
5. Концепты локальной семантики
мации, которая включает в себя ряд элементов, взаимодействующих
с лингвокультурной семантикой других единиц «Московского дискурса» – например, антропонима Пырьев, фамилии известного советского
режиссера, задающей ассоциацию кино-игра-иллюзия. Сема иллюзия
актуализирует такой фоновый компонент гидронима, как связь с Мо-
сквой-рекой, именуемой в древних источниках Смородиной
19
. Выражение совершенно нездешние места может быть интерпретировано
не только как метафора, но и как отсылка к архетипу, который впоследствии развертывается в самостоятельную сюжетную линию. Пойма Сетуни в соответствии с прототипическим мотивом, становится в тексте
романа одним из мест сражения за спасение Москвы от темной власти
Эйдолона (чудища – идолища – чучелища – дракона).
Фольклорные ассоциации актуализируют такой пласт семантики гидронима, как историческая древность местности/поселения (по данным археологических раскопок городище в долине Сетуни существовало
уже в железном веке). Следовательно, современные многоэтажные дома –
это лишь городская декорация, скрывающая истинное лицо топоса. В ро-
мане это не единственный случай отсылки к исторической информации
посредством топонима: в нем упоминаются другие единицы с аналогичной фоновой семантикой – Воробьевы горы, Нескучный сад (Мамоново,
или Андреевское городище), река Перерва (Дьяково городище), район
храма Христа Спасителя, местность, прилегающая к Боровицким воротам Кремля. Археологические исследования достоверно свидетельству-
ют, что эти территории располагаются на месте древних городищ, в которых игровая и обрядовая сторона жизни были трудноразличимы.
Этот пласт семантики топонима актуализирует такой компонент его
смысла, как использование местности в качестве полигона для ро-
левых игр, поскольку Сетуньский стан – одно из постоянных мест их
проведения. Той же фоновой информацией в романе обладают и другие
элементы группы: Нескучный сад, Перерва (Латышева).
Топоним Сетунь обнаруживает связь не только с соположенными
единицами, но и текстуальными элементами иного статуса, например
19
«…Согласно “Пантеону Российских Государей”, князь Олег в 880 году прибыл на Мо-
скву-реку, которая звалась тогда Смородиной (или Самородиной)… в записи легендарного Кирши Данилова “Молодой солдат утонул в Москве-реке, Смородине”» (Пономарева, 2010).
111
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
с индивидуально-авторскими микроконцептами. Среди них отчетливо
выделяются:
КИРПИЧИК, ЗЕРКАЛО, МОСТ: до революции в этом районе, именуемом Потылихой, действовали кирпичная и зеркальная фабрики. Метафора кирпичик служит в романе для образной характеристики людей,
подписавших договор и продавших свою душу создателям новой инфернальной Вавилонской башни, возведенной на крови. Зеркала
же – это
вход в ирреальное пространство, по которому путешествуют фантастические персонажи произведения. Образ моста, абсолютно реальной современной детали ландшафта, также метафорически переосмысливается
в романе: Москва, в понимании авторов, это город мостов между прошлым, настоящим и будущим, реальным и ирреальным мирами. Таким
образом, указанные семы служат для создания образности, используются
в функции средства связи между условно реальным и ирреальным пластами повествования.
Не менее значима связь топонима с единицами концептуальных по-
лей ВЕРА и ЦАРСКИЙ ГОРОД: она актуализируется посредством исторически достоверной фоновой информации: в ХVII–ХVIII веках в непосредственной близости от Сетуни располагались летние резиденции
патриарха (село Троице-Голенищево) и государя (Воробьевы горы).
В художественном повествовании выражение царский город метафорически переосмысливается с опорой на сему вера, в результате чего авторам удается развить идею А. Белого о «христоцентрической» сущности
Москвы.
Неясность этимологии топонима Сетунь, допускающая множественность толкований, также служит для расширения смыслового пространства текста. По мнению В.Н. Топорова, этот гидроним балтийского происхождения и означает глубокое место; в народной же этимологии это
название ассоциируется со словами сеть, сетовать.
Таким образом, в городском фэнтези Е. Кинн и Н. Некрасовой каждая из фоновых сем конкретной языковой единицы вступает во взаимодействие с этнокультурным и образным содержанием разноуровневых
элементов текста (лексем, смысловых групп, фраз, образных моделей,
мотивов макрообразов, концептов), в результате чего между ними возникает прочная имплицитная связь. Как следствие, фоновое взаимодействие между языковыми единицами не только приобретает в романе
112
5. Концепты локальной семантики
Е. Кинн и Н. Некрасовой текстообразующий (т.е. гипертекстуальный)
статус, но и способствует объединению репрезентантов различных концептов в составе ВОКМ.
Изоморфный принцип построения художественного произведения, лежащий в основе его гипертекстуальной организации, может производить
впечатление хаотического расположения содержательных элементов,
не укладывающихся в сюжетное повествование, равно как градообразующему пространству Москвы
, в сравнении с петербургской упорядоченностью (северная столица создавалась по строгому плану), присуща путаница хаотической застройки. Характеризуя эту особенность реальной
Москвы, исследовательница И.С. Веселова ссылается на высказывание
С. Кржижжановского: «Москва – это свалка, никак, ни логически, ни пер-
спективно, не связанных ансамблей, домиищ, домов и домиков, от подвала по самые кровли набитых никак не связанными учреждениями, квартирами, людьми, живущими врозь, вперебой, мимо друг друга», делая
при этом оговорку: «Это замечание – common place в суждениях о Москве немосквичей» (Веселова, 1998, с. 98). Однако за видимостью мос-
ковской путаницы стоит логика, позволяющая «своим» свободно ориентироваться в окружающем пространстве и находить разнообразные пути
к одному и тому же пункту назначения. Понять ее чужаку достаточно
сложно. По мнению И.С. Веселовой, это обусловлено знанием/незнанием
культурного фона – сказаний, легенд, помогающих коренным жителям
города в восприятии городского ландшафта.
Именно поэтому среди предикатов, наиболее важных для организации
московского гипертекста и ВОКМ произведения, оказываются глаголы
ЛСГ коммуникация: сказать, произнести, говорить – слышать, а также
их дериваты: разговоры, слухи, толки. По наблюдениям И.С. Веселовой,
«слухи-толки <…> обладают… неконкретностью информации (“говорили”, “рассказывают”, “ходил слух” или замечательное “…вся Москва
про это молчала” из того же Гиляровского)» (Веселова, 1998, с. 100).
Эта полудостоверность источника информации у писателей-романтиков,
а затем в произведениях М.А. Булгакова становится важным средством
достижения эффекта двоемирия – неотъемлемой черты гипертекстуальной структуры городского фэнтези. Лексика смысловой группы коммуникация служит в нем для рационалистического объяснения фантастических событий, способствуя двоякому объяснению происходящего:
113
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
«Сам не видел, но говорят, так что, вполне возможно, что случившееся –
правда». Эта закономерность последовательно обнаруживается в романе
Е. Кинн и Н. Некрасовой: «Иногда там появляется Иоанн Грозный, си-
дит мрачно и исчезает, говорят, если проследить, куда исчезает, можно найти и его библиотеку, Два диггера раз под старой Москвой
видели сутулую черную фигуру со свечой в руке, грозный профиль опознали,
но не поверили. А зря» (Некрасова, 2008).
На фоне лексики СГ коммуникация глаголы физического действия,
предицирующие поведение фантастических персонажей, недвусмысленно указывают на позицию повествователя (Московского Городового),
для которого мистика столь же естественна и реальна, как «материальная» действительность: «На нижнем этаже (ныне не существующей Су-
харевой башни. – А.Г.) собираются петровские офицеры и гардемарины
на ассамблеи и пьют пунш. Поручик Орловский, напившись пьян, клянется отрубить нос актеришке Харатьяну. Остальные ловят его за руки,
за ноги, от греха подальше» (Некрасова, 2008). Достоверность описывае-
мых событий подчеркивается формой настоящего времени глаголов, указывающей на регулярность и повторяемость действий. Таким способом
авторы стирают непроходимую грань между изображаемой ими вторичной реальностью и явной фантастикой. В условиях фэнтезийного текста
оба пласта повествования обладают одинаковой реальностью и жизнеспособностью. Вообще, смысловое поле «жизнь» разными способами актуализируется авторами московского фэнтези.
Вследствие этого гипертекст, порожденный «Московским дискурсом», в отличие от Петербургского текста, базирующегося на антитезе
природы и культуры 20, актуализирует в изображении топоса связь с природными и культурными реалиями, которые применяются для создания
образных моделей, используемых для разносторонней эстетической характеристики Москвы.
Так, в романе Е. Кинн и Н. Некрасовой получает развитие тропеическая модель, возникшая в XIX веке, актуализирующая одноименные
концепты: Москва – растение. Она несколько модифицируется, расширяя семантику образа: Москва – живое существо и реализуется разными
способами, в первую очередь, посредством целого ряда уточняющих друг
друга метафор.
20
Вместе с тем, и природа, и культура сами полярны (Топоров, 2003, с. 289).
114
5. Концепты локальной семантики
Одна из них – метафора кровного родства Москвы (матери) и ее
жителей, которая реализуется в речевой партии Московского Городового: «Мой Город пронизан жилами Путей, которые проходят
во всех его измерениях. Улицы, реки, что угодно. Мне иногда кажется,
что в них пульсирует незримая кровь Моего Города, кровь, питаю-
щая все, что
в нем есть. Она течет и в жилах людей Моего Города.
И потому их так тянет назад, в Мой Город, куда бы они ни уехали.
Они могут ненавидеть его, ругать его, проклинать и все равно будут возвращаться сюда и тосковать по Моему Городу. Так эта кровь
сильна» (Некрасова, 2008)21.
Финал отрывка содержит значительное число лексем со значением
чувство, которые связаны еще с одной парой концептов, косвенно намеченной В.Н. Топоровым: Москва – душа. Эта метафорическая модель развертывается с опорой на образ птицы (душа – птица): «Мой
город – как нахохлившаяся птица под дождем» (Некрасова, 2008).
Как результат, возникает сложная образная цепочка Москва – душа –
птица.
Две из выделенных моделей Москва – живая душа и Москва –
мать получают развитие в антитетических концептах-фреймах крово-
пролитной битвы за Москву, с одной стороны, и подписания договора
с нечистой силой (продажи души), строительства Вавилонской башни
на крови, с другой. Эти мотивы неразрывно связаны с концептом Башни,
приобретающим в городском фэнтези Е. Кинн и Н. Некрасовой полифоническое звучание.
Москва изображается как город башен как в диахронном, так
и в синхронном аспектах. Но если прежде лексема в первую очередь
обозначала «высокое столпообразное архитектурное сооружение (преимущ. каменное)» – это значение раскрывается в словосочетании Сухарева башня, то в современной московской речи эта чаще она употребляется для обозначения высотного здания – петербуржцы то же понятие
обозначают словом точка: «А впереди на шоссе вставала сверкаю-
щая Башня. …То синий кристалл на Юго-Западе, то недостроенные
21
Концепт ГОРОД в неомифологическом фэнтези также актуализирует лексику темати-
ческой группы СВЯЗЬ. Речь идет о связи между его объектами, что вообще характерно
для представления о пространственной организации ВОКМ русского фэнтези. В художественных тестах В.Е. Ивановой для их обозначения используются лексемы нити, ли-
нии, бусины, паутинки.
115
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
близнецы Сити, то громадина у моста “Багратион”, то бывшее здание СЭВ, то огромный шуруп Вавилонской башни со старинной картинки…» (Некрасова, 2008).
Концепт ВАВИЛОНСКАЯ БАШНЯ, обладающий негативной коннотацией (см. громадина, шуруп), представлен в романе, с одной стороны,
с помощью наименований реальных городских объектов, таких как готовящаяся к сносу
гостиница «Россия», так и не построенных зданий,
ставших мифом советской эпохи, например, Дворца Советов, а с другой – описаниями инфернального сооружения, строительным материалом для которого служат люди, продавшие душу, забывшие исторические корни, предавшие кровные и духовные узы: «Башня, что встает
там, где срыта память. Лишь на земле без памяти можно возвести ту,
вторую Башню. И поэтому они лишают памяти мой Город… Мой Город
погружается в иное пространство, а на месте домов растут Башни.
Башни пронзают пространство города. Башни подобны выгрызенным
в Моем Городе норам, вражеским подкопам» (Некрасова, 2008). Пара-
докс, использованный авторами при построении образа башня-нора-под-
коп, не единственный.
Парадоксальна по своей структуре и частотная в тексте фигура умолчания, при построении которой называется лишь один компонент антитетической пары. Второй же вместе с коннотативным ореолом должен быть
установлен читателем с опорой на языковые сигналы. Обычно таким неявным способом оформляется концептуальная оппозиция Москва − Пе-
тербург. Так, например, по ходу развития сюжета герои в Ночь Ночей посещают бал Владыки Мертвых. Попадая из реальности в параллельный
мир, они замечают, что оживленная ночная Маросейка сменилась иным
пейзажем: «Внешняя стена, полукруглая, стеклянная, метров двадцати
высотой, открывала вид на ночной заснеженный город над замерзшей бе-
лой рекой. Темные дома на темном фоне неба, белый простор ледяной
реки. – Питер? – шепотом спросил Игорь. – Может быть… Я не помню
в Питере таких мест, и все-таки это – Питер. Ощущение такое. Питерское» (Некрасова, 2008).
Концентрация лексем с фоновой семантикой смерть в отрывке, изображающем Петербург, имплицитно указывает читателю на второй компонент пары: описанная до этого ночная Маросейка (одна из центральных московских улиц) – это олицетворение жизни.
116
5. Концепты локальной семантики
Обратный случай реализации этой модели наблюдается при раскрытии образной схемы Москва – кристалл: «Она многомерна, она подобна
кристаллу с миллиардом граней, и я вижу все ее измерения одновремен-
но. Я вижу обитателей всех ее измерений. Я вижу те точки, где эти измерения пересекаются и переходят друг в друга, как
порой их обитатели
пересекают незримую границу между реальностями и возвращаются обратно, не замечая этого. А некоторые видят за поворотам то, чего нет,
но могло бы быть» (Некрасова, 2008).
Образ прозрачного кристалла, свободно пропускающего свет, семантически имплицитно противопоставляется образу гранита (темного камня, из которого построены набережные Петербурга). Маркерами этого
противопоставления становятся лексемы Петр, Питер, неоднократно
встречающиеся на страницах романа.
Эксплицитно же образу магического кристалла «живой Москвы»
противопоставлены символы «голубого кристалла», «синенького кри-
сталлика» – обобщенного изображения современных офисных центров, аналогов Башни, таких как здание Академии народного хозяй-
ства при правительстве РФ. Основанием для противопоставления
служат прилагательные ЛСГ синий, обладающие потенциальными семами волшебство, смерть. Таким способом авторы замыкают круг об-
разной связи, при этом подчеркивая стилевую принадлежность своего произведения.
Анализ далеко не полного перечня маркеров «Московского дискурса», а также способов их включения в гипертекст романа Е. Кинн
и Н. Некрасовой «Самое тихое время города» свидетельствуют о том,
что это произведение заслуживает более глубокого и детального изучения. Детальный анализ текста московского фэнтези, с одной стороны,
даст ключ к пониманию природы «локального дискурса» и основных
направлений его развития в современной литературе, а с другой – позволит уточнить особенности организации ВОКМ городского фэнтези. Пока же вполне правомерным нам представляется вывод о том,
что действенным эстетическим способом раскрытия локального дискурса является гипертекстуальная организация художественного произведения, приводящая к ослаблению сюжетной и усилению лингвистической внутритекстовой связи, которая реконструирует связи
между элементами ВОКМ.
117
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
5.3. Суперконцепт ВАВИЛОН
как маркер интертекстуальности
В современной фэнтезийной литературе, носящей подчеркнуто
интертекстуальный характер, формирование межтекстовых связей
является следствием использования широкого арсенала разнообразных средств: цитат, реминисценций, аллюзий. В последнюю группу
входят названия локусов (стран, городов, регионов), для обозначения
которых обычно используются топонимы. Помимо индивидуальных
наименований географических объектов, которые приобрели символический фоновый потенциал благодаря использованию в русской
классической литературе и, таким образом, перешли в разряд концептов (Петербург, Москва, Киев), в текстах русской фэнтезийной прозы
используются топонимические обозначения, изобразительно-выразительный потенциал которых сформировался в мифологических (в том
числе и религиозных) текстах, впоследствии став достоянием мировой художественной культуры. К числу подобных единиц принадлежат названия городов и государств, упоминаемых в Библии и Коране:
Иерусалим, Вавилон, Содом, Гоморра, Ирем. Их образы с разной сте-
пенью частотности и интертекстуальной окрашенности встречаются
русском фэнтези.
Наиболее востребованной в русской фэнтезийной прозе является концепт ВАВИЛОН. Она встречается в различных фантастических и фэнтезийных направлениях: неомифологическом фэнтези («Синие стрекозы
Вавилона» Е. Хаецкой «Богадельня» Г.Л. Олди, «Время Оно» М. Успенского), игровом фэнтези («Остров Буян» С. Шведова), стрит-фэнтези
(цикл «Каюкер и Ухайдакер» П. Марушкина), детском фэнтези (цикл
романов о Тане Гроттер Д. Емца), городском фэнтези Н. Некрасовой
и Е. Кинн «Самое тихое время города» и др.22 Число художественных текстов, вхождение топонима ВАВИЛОН в состав различных тропеических
средств и его участие в концептосферы направления позволяет свидетельствует о приобретении им статуса художественного концепта.
В текстах русской фэнтезийной прозы рассматриваемый концепт
функционирует не только в рамках ВОКМ – он организует все страты
художественной картины мира произведений в единое целое. В фэнте-
22
Например, в комико-фантастическом рассказе К. Булычева «Столпотворение», антиуто-
пии А. Лазарчука «Солдаты Вавилона».
118
5. Концепты локальной семантики
зийной прозе концепт ВАВИЛОН выполняет ряд функций: он участвует
в тропообразовании, формирует макрообразы (образы персонажей), символически передает идею текста, маркирует его модальность и, таким образом, явно указывает на принадлежность произведения к направлению
фэнтези. Кроме этого, концепт ВАВИЛОН используется авторами фэн-
тезийной прозы как указание на идейно-образный контрапункт в
диалоге
представителей одного или различных литературных течений в рамках
направления.
В фэнтезийных текстах мифоним Вавилон и его дериваты обладают
высокой степенью частотности, причем далеко не всегда их семантика
и коннотация диктуются нормами стандартизованного языка. Специфика индивидуально-авторского употребления мифонима Вавилон и его
дериватов может быть установлен только посредством сравнения с этимологией, семантикой и коннотацией топонима Вавилон и его дериватов. Особое внимание при этом следует уделить анализу фразеологизмов,
в составе которых функционируют элементы словообразовательного
гнезда с вершиной Вавилон: вавилонское столпотворение, вавилонское
смешение языков, вавилонская блудница новый Вавилон и др.
Этимология топонима Вавилон представлена в «Мифологическом
словаре», где отмечено: «В Библии западносемитское название этого города (Баб Эл, “Врата бога”) толкуется игрой слова позднего,
восточно семитского корня со смыслом “мешать, смешивать”» (Ми-
фологический словарь, 1991, с. 109). Таким образом, истинная и ложная мотивации внутренней формы слова актуализируют два его лексических значения, которые маркируют противоположные точки зрения
в теологическом споре о сущности Вавилона, а впоследствии о символике Вавилонской башни.
Двойственность этимологии определила семантическую и коннотативную противоречивость толкования, закрепившегося в словарях.
В «Энциклопедическом словаре крылатых слов и выражений» значение
слова представлено следующими понятийными семами: «Вавилон. В биб-
лейские времена – один из самый богатых и больших городов на земле,
построенный, по преданию, потомками Ноя, столица Вавилонского царства, находящегося в Междуречье, в бассейне рек Тигр и Евфрат (современный Ирак). Впоследствии был разрушен захватившими его персами
под командованием Дария» (Серов, 2005, с. 101).
119
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
Истинная и ложная мотивации вступают друг с другом в отношения языковой игры, механизм которой активно используется авторами русского фэнтези в процессе модификации образа Вавилона. Так,
например, в романе М. Успенского «Время Оно» образ актуализирован с помощью ложной этимологизации, явно выходящей за рамки
теологической: «Честно говоря, начали строить
Большой Зиккурат
в Вавилоне уже довольно давно. Еще при царе Ур-Нин-Нгирсу. Потом
его сменяли на троне государи Набу-мукин-апли, Набу-мукин-зери.
Конечно, запомнить такие имена простому вавилонскому человеку
было не под силу, и всех своих правителей вавилоняне для кратко-
сти именовали Вавилами: Вавила Воинственный, Вавила Красное
Солнышко, Вавила Большое Гнездо, Вавила Гордый, Вавила Темнила, Вавила Бессмысленный, Вавила Грозный, Вавила Давила, Вавила Родного Отца Убила» (Успенский, 2001). Языковая игра строится
на основе смешения национально-культурных традиций, что вполне
согласуется с правилами прототипической языковой игры, встречающейся в религиозных источниках.
В цикле П. Марушкина «Каюкер и Ухайдакер» в основу языковой
игры положен принцип ложной этимологизации с опорой уже не на русский, а на английский язык. Для обозначения места действия использован номинационный ряд: Вавилон, Бэбилон, Биг Бэби, Бакс Бэби,
Аппер Бэби, Бэби (Марушкин, 2006). При попытке дать буквальный
перевод английских составных наименований языковая игра выходит
на новый уровень, поскольку слово baby в их составе может быть переведено на русский не одним, а несколькими способами с учетом литературного и жаргонного употребления слова: «большой ребенок / парень», «Громила» (кстати, это прозвище одного из героев); «денежный
парень»; «актер» / «подсудимый»).
Актуализация семантических противоречий, заданных прототипическим образом, усиливается в неомифологическом фэнтези Е. Хаецкой «Синие стрекозы Вавилона» (Хаецкая, 2003). Для этого использован прием включения в текстовое поле «Вавилон» слов различной
этнокультурной маркированности и исторической перспективы. Так,
в означенное семантическое поле, помимо теонимов с корнями семитского происхождения (банк «Кредит Ваала»; банк «Мардук-нефть»;
корпорация «Молох и Селена»), автор цикла включает заимствования
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]