Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Вербально-образная картина мира русского фэнтези. Монография
.pdf
7. Способы и приемы репрезентации околоядерных концептуальных полей ЗАГАДКА и ПРАВДОПОДОБИЕ
положить, что его функции принимает на себя субстантивация, которая
является объектом рассмотрения в данном параграфе. Даже слабое знакомство с произведениями фэнтези позволяет понять, что субстантивация, которая квалифицируются как аномальная, то есть не предусмотренная языковой нормой транспозиция словоформ различных частей речи
в категорию существительных, является важной особенностью вербально
-образной картины мира русского фэнтези.
Опыт подобного изучения субстантиватов на русском материале су-
ществует, он представлен в кандидатской диссертации Е.В. Смирновой
«Окказиональные субстантиваты: структура, семантика, функционирование», которая позволяет уточнить ряд направлений анализа окказиональных субстантиватов на примере анализа их места в языковой картине мира конкретного автора – С. Кржижановского, также не чуждого
фантастики. По мнению исследователя, «окказионально субстантиви-
руемые единицы являются базисными для построения языковой картины мира… представляя собой своеобразные лингвистические матрицы,
используемые писателем для формирования единого текстового семантического пространства» (Смирнова, 2007, с. 4). Этот вывод правоме-
рен и по отношению к стилю фэнтези. Окказиональные субстантиваты
встречаются в значительном количестве в произведениях таких авторов,
как Г.Л. Олди, А. Пехов, В. Мартыненко, Д. Трускиновская, В.Е. Иванова,
Д. Емец, то есть тех, чье творчество тяготеет к неомифологизму, формирующемуся в результате окказиональной концептуализации фэнтезийного пространства. Следует заметить, что в целом ряде случаев они выносятся авторами в заголовочную позицию: Г.Л. Олди «Ожидающий
на перекрестках», «Живущий в последний раз», «Путь проклятых»;
А. Пехов: цикл «Танцующий с тенями», повесть «Крадущийся в тени»,
Д. Трускиновская «Сумочный», В.Е. Иванова «Право учить. Повторение
пройденного».
Описание роли окказиональных субстантиватов в фэнтезийной кар-
тине мира следует начать с выявления их основополагающих признаков,
в частности с уточнения, какие из частей речи или их форм служат наиболее частотным источником субстантивации и в каких стилях.
Общеизвестно, что в различных стилях стандартизованного языка
субстантивации в первую очередь подвергаются прилагательные, реже
глаголы и их особые формы, например причастие; наречия, предлоги,
201
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
а также словосочетания. При этом субстантивированные прилагательные
востребованы во всех стилях, причастия – в официально-деловом, научном и религиозно-проповедническом стилях, а наречия, предлоги, междометия, словосочетания чаще субстантивируются в разговорном стиле.
Окказиональная субстантивация в фэнтези заметно отличается от узу-
альной рядом особенностей:
1. В фэнтезийных текстах перечень языковых элементов, потенци-
ально готовых к субстантивации, значительно шире. По наблюдениям
Е.В. Смирновой, корпус единиц, предрасположенных к окказиональной
субстантивации, в условиях текста существенно расширяется: «Окказио-
нальной субстантивации может подвергаться любая единица языка –
от фонемы до предложения» (Смирнова, 2007, с. 4). Думается, что при-
менительно к тексту следует говорить не только о фонемах, а точнее,
о звуках, но и о графемах (буквах), а также морфемах и фразеологизмах.
Все эти единицы с той или иной степенью частотности субстанти-
вируются в прозе фэнтези, участвуя в формировании таких концептов
вербально-образной картины мира, как МАГИЯ и ЗАГАДКА. Проиллюстрируем сданное примером. В рассказе Д. Трускиновской «Сумочный»,
входящей в цикл «Мы, домовые» изображена сцена устройства домового
на работу:
«– А ты уже работал сумочным?
– Ну… работал.
Феоктист Степаныч врунишек не любил. За вранье и выставить
мог – единожды и навеки. Но этот растрепа вроде бы как и не врал.
– Су-моч-ным! – весомо уточнил дедушка. – В дамской деловой сумке.
Служил?
– В дамской – нет. А что? Такое уж сложное дело? Сколь там добра-
то поместится, в той сумке? – вопрос был одновременно риторическим
и презрительным. – Вся она – с гулькин нос!» (Трускиновская, 2020).
Субстантиват сумочный образован от прилагательного по модели,
схожей с теми, что обнаруживается в словах водяной, домовой. На его ок-
казиональный статус указывает аномальная сочетаемость: ср. нормативное сумочная фабрика, связка, сумочный ремень – работать сумочным.
Семантика этого слова, помещенного в заголовочную позицию, вызывает
у читателя множество вопросов, например, кто такой сумочный, каковы
его функции. На все эти вопросы читатель получает ответы, знакомясь
202
7. Способы и приемы репрезентации околоядерных концептуальных полей ЗАГАДКА и ПРАВДОПОДОБИЕ
с художественным текстом. В процессе чтения ему открывается картина мира, которая обнаруживает сходство с наивно-мифологической КМ.
Это происходит в результате того, что наряду с субстантиватом сумочный
в повести используются другие единицы этой группы, соотносимые с означенной с точки зрения рода (сумочная) и семантики (портфельный
хозяин – портфельный, холодильный).
При
этом следует отметить тот факт, что процесс субстантивации прилагательных в фэнтези существенно усложняется в деривационном и семантическом аспектах, распространяясь при этом на вполне определенные семантические группировки.
К их числу следует отнести элементы концептуального поля «Цвет»:
темный/светлый; белый, алый, зеленый, серый. В стандартизованном языке субстантиваты, образованные от колоративов, используются
преимущественно в разговорном стиле для негативной характеристики
объекта номинации (черный, желтый, белый – при обозначении представителей определенной расы; красный, белый, зеленый, коричневый –
для характеристики идеологических взглядов). Эта закономерность сохраняется и в языке фэнтези, где субстантиваты-колоративы служат
для имитации разговорной речи, сопровождающейся негативной коннотацией. В то же время в фэнтезийном дискурсе, реализующем фэнтезийную ВОКМ, этот прием используется для актуализации реалий, нехарактерных для обыденного мировосприятия. В фэнтезийных текстах
чрезвычайно распространены такие субстантиваты, как темный (пред-
ставитель темных сил, теменый маг, ученик темномагического отделения в школе волшебников), светлый (представитель светлых сил,
белый маг, ученик светломагического отделения в школе волшебников), зеленый (гоблин, дракон) и др., которые формируют языковой код
направления. В отличие от узуальных транспозитов, которым присуща
семантическая определенность, окказиональные субстантиваты характеризуются большей семантической размытостью, основывающейся
на многозначности. Так, темными и светлыми, как уже отмечалось, мо-
гут быть как маги (см. например, произведения Д. Емца), так и эльфы (см.
повести В. Мартыненко, А. Пехова), зелеными могут оказаться не только гоблины, но и драконы (А. Пехов, А. Уланов), Белым может оказаться
некромант (А. Пехов цикл «Ветер и искры») или участник одной из соперничающих команд, играющих в квильчио (А. Пехов, цикл «Страж»);
203
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
Серым или Белым может быть не только Гэндальф (С. Мусаниф «Древ-
нее китайское проклятие», К. Храбрых «Студенческое проклятие Алого
университета»), но и представители монашеского ордена или клана воинов, следящих за равновесием мира (А. Пехов, цикл «Ветер и искры»).
Таким образом, окказиональные отадъективные субстантиваты в произведениях фэнтези, даже одного и
того же автора, принципиально полисемантичны, что отражает такой конститутивный признак направления,
как мультиверсализм, или многомирие.
2. Другой важной особенностью субстантиватов в фэнтезийной ВОКМ
является то, что внутри концептуального поля происходит перегруппировка элементов, приводящая к изменению иерархических отношений между
единицами. Это проявляется в том, что в отличие от стандартизованного
языка, в языке фэнтези актуализируется использование окказиональных
субстантивированных причастий. Это обусловлено тем, что «в пределах
одного слова наблюдается наложение грамматических и семантических
потенций различных частей речи» (Смирнова, 2007, с. 4) и что причастия
более других грамматических форм приспособлены к тому, чтобы быть
вершиной фрейма, отражающего тот или иной концепт вербально-образной картины мира. Причастие в стандартизованном языке объединяет
в себе свойства признака и действия, предполагая наличия субъекта этого
действия. В языке фэнтези эти свойства только усиливаются, так как подобные единицы приобретают субъектные свойства. Субъект, традиционно обозначаемый существительным, с одной стороны, способен формировать вокруг себя фрейм, то есть квант ситуации (сюжета), а с другой легко
включается в процесс концептуализации пространства.
В то же время отличительным свойством причастных субстантиватов
является их большая семантическая размытость в сравнении с отадъективными субстантиватами, ср.: «– Как ты попал сюда, Белый? – спроси-
ла она. Лицо у нее было старым, заострившимся и очень усталым. – Позволь мне умолчать о своих путях, ведьма, – процедил темный маг. – Не
позволю, – ответила Ходящая. – Те, кто поклоняется проклятым, в землях империи вне закона. Владеющему темным Даром здесь не место.
Убирайся, мразь! И уводи своих мертвецов» (Пехов, 2006). Денотативная
соотнесенность субстантивата Белый становится ясной после авторского
комментария (темный маг), в то время как денотат и сигнификат суб-
стантивата Ходящая остаются крайне нечеткими. Некромант называет
204
7. Способы и приемы репрезентации околоядерных концептуальных полей ЗАГАДКА и ПРАВДОПОДОБИЕ
ее колдуньей, но это можно счесть как номинацией, так и оценочной характеристикой.
Причина семантической размытости причастных транспозитов не в недостатке работы авторов фэнтези над стилем, а в сознательном использовании художественного приема, цель которого в создании «эффекта загадки»,
для достижения которого окказиональный субстантиват вводится автором без какой-либо
предварительной подготовки. Этот факт заслуживает
особого внимания, поскольку противоречит наблюдениям Е.В. Смирновой, которая считает важным свойством окказиональной субстантивации
то, что «субстантивируемое слово, в отличие от узуального субстантивата,
как правило, встречается в контексте сначала в своей прямой номинации»
(Смирнова, 2007, с. 7). Означенная исследовательницей тенденция в произведениях фэнтези скорее исключение, чем правило, поскольку именно
концептуальное поле ЗАГАДКА является важным элементом ВОКМ направления. Оно раскрывается в текстах фэнтези посредством не только
лексических элементов, но и номинационно-дефинитивных рядов.
В отличие от обычных номинационных рядов, включающих в себя
собственно наименования персонажей с учетом динамики сюжета, номинационно-дефинитивные ряды включают в себя толкования не вполне ясных обозначений. Номинационно-дефинитивные ряды в произведениях
фэнтези строятся как линейно, так и гипертекстуально. При линейном
развертывании толкования они добавляются в текст, причем делается это
дозировано, в результате чего из ряда разрозненных фрагментов у читателя складывается более или менее полное представление о герое (см.
предшествующий пример).
При гипертекстуальном построении фэнтезийного повествования
к линейной расшифровке субстантивата добавляется словарное толкование: «Ходящая – женщина, обладающая светлой стороной дара: маги-
ей, разрушенной в землях Империи. Сосредоточием сил и власти светлых
магов в стране является Башня»; «Проклятые – изгнанники, некогда
бывшие ходящими, обратившиеся к темной стороне Дара и развязавшие
войну Некромантов».
Этот вывод вполне согласуется с наблюдениями Толкина, который от-
мечает, что «язык подобен мифологии: вначале создатель творит мифо-
логию по своему вкусу, а после она сама начинает направлять его воображение и берет своего создателя в плен» (Толкин, 1998, с. 91).
205
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
Неомиф, создаваемый авторами фэнтези, формируется с опорой на использование креативного потенциала числительных, поскольку для мифа
принципиально важно объяснения природы вещей, первоначальных причин бытия. Особую роль в этом процессе играет окказиональный субстантиват первый и его дериваты. Сам субстантиват под влиянием контекста
может приобретать значения, отсутствующие у него в стандартизован
ном языке: «Первые – королевская династии Прогансу, потомки кото-
рой в той или иной степени в данный исторический период находятся
на престолах множества других государств. Основателем династии
Первых был император Константин» (Пехов, 2011); Первые (т.е. перво-
рожденные) – орки (Пехов, 2003). Часть отсубстантивных дериватов этой
группы довольно прочно закрепилась в языке фэнтези, например: перво-
рожденные – эльфы. В то же время авторы фэнтези используют модель
«числительное + причастие» для образования единиц типа второрож-
денные (Вторые) для создания неомифа: в цикле Пехова «Танцующий
с тенями» такое название получают эльфы, более молодая в сравнении
с орками раса.
Местоименные субстантиваты выполняют в произведениях фэнтези
две функции: номинативную и прагматическую.
Номинативная функция наблюдается у субстантивата иные (Пехов,
2010), который приобретает обобщенно-родовое значение «общее название других рас, живущих рядом с людьми». В прагматической функции
чаще выступают личные местоимения.
Морфолого-прагматические аномалии возникают в результате нару-
шения принципов коммуникации, господствующих в стандартизованном языке. Наиболее часто нарушается максима релевантности, «так
как она предполагает соотнесенность воплощенного в тексте фрагмента действительности с соответствующим участком-коррелятом
самой действительности, знание которого обеспечивает возможность
узнавания текстового аналога» (Старолетов). Максима релевантно-
сти проявляется, например, в стилистическом запрете на использование
местоимений перед существительными, которые они заменяют, в недопустимости абсолютивного употребления местоимений (в полном отсутствии заменяемого существительного). Между тем в фэнтезийных
текстах случаи абсолютивного использования местоимений чрезвычайно частотны. Так, например, в романе М. Успенского «Невинная девуш-
-
206
7. Способы и приемы репрезентации околоядерных концептуальных полей ЗАГАДКА и ПРАВДОПОДОБИЕ
ка с мешком золота» главный отрицательный герой, Князь Мира Сего,
Чезаре Борджиа, вспоминая своего антагониста, ни разу не называет его
имени, и даже мысленно обозначает его лишь посредством местоимений:
«Прежние попы утверждали, что Тот, Другой, тоже никогда не смеялся. Но кто теперь вспомнит Другого? Нету его и никогда не
было»
(Успенский, 2005). Нарушение героем максимы релевантности в процессе автокоммуникации объясняет истинные мотивы его поведения – страх
перед тем, кого будто бы не существует, а на самом деле страшно назвать
(ср. фольклорное обозначение нечистой силы местоимением он). В рассматриваемом фрагменте нарушается и максима качества информации,
то есть ее объема, необходимого и достаточного, для эффективной коммуникации. Информация, передаваемая местоимением Он в контексте
высказываний персонажа, заставляет читателей задуматься об истинной
сущности именуемого феномена и прийти к выводу о том, что основной
риторической особенностью речи говорящего становятся уловки. Таким
образом, морфолого-прагматические аномалии используются авторами
фэнтези для прямой или косвенной характеристики отдельных персонажей или всего изображаемого ирреального мира.
В последующем морфолого-прагматическая аномалия становится
полифункциональной и выполняет, как минимум, еще одну функцию –
отож дествления. Так, герои романа «Невинная девушка с мешком золота», жители Еруслании, именуют Творца, о котором имеют весьма слабое
представление, «Тот, Кто Всегда Думает О Нас». Эта морфолого-прагматическая аномалия (в тексте, как и в предыдущем случае, ни разу
не употреблено существительное, заменителем которого выступает окказиональный устойчивый оборот), образована посредством трансформации рекламного слогана «Тефаль, ты всегда думаешь о нас».38 Она
отражает стереотипы, господствующие в умах ерусланцев: «Язычество
отвергли, а истинную веру забыли. Помнили, как надо возводить церкви
и соборы, а что рисовать на стенах и потолках, не знали. …Помнили,
как складываются затейливые купола, а чем их венчать, не ведали. Помнили, как следует одеваться особам священного сана, а как вести службу – увы» (Успенский, 2005). Еруслания и ее обитатели в романе Успен-
ского – это сатира на Россию эпохи Миллениума. Ее маркером в данном
38
В 2006 году в Москве недолгое время использовалась весьма непродуманная социальная
реклама: лик Спасителя, а под ним подпись «Ты всегда думаешь о нас».
207
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
случае служит трансформированное интертекстуальное вкрапление, легко узнаваемое в морфолого-прагматической аномалии. Посредством совмещения интертекста и морфологической аномалии достигается одновременный эффект сатиры, остранения и отождествления.
Безусловно, это далеко не все типы субстантивации, которые обнаруживаются в вербально-образной картине мира русского фэнтези,
но они свидетельствуют о концептуальной значении этого
явления в про-
зе направления.
7.5. Типы и функции олицетворения
За время своего существования в русской литературе, то есть приблизительно с 1990 года39, фэнтезийная проза приобрела черты полноправного литературного направления, выработав довольно четкую систему разновидностей40, а также корпус изобразительных приемов41 и имен
концептов42. К настоящему времени проявился ряд авторов, чьи имена
ассоциируются у читателя с фэнтезийной прозой, – это М. Успенский,
А. Белянин, Е.В. Хаецкая, Д. Трускиновская, А. Пехов, В.Е. Иванова,
Г.Л. Олди и др. Хотя все произведения перечисленных авторов написаны
на русском языке, с уверенностью можно утверждать, что в настоящее
время идет процесс формирования национальных модификаций этого литературного направления. Тем не менее, несмотря на национальное своеобразие фэнтезийной прозы, для нее характерен ряд общих особенностей, в частности принципы построения художественной картины мира,
отличной от иных направлений фантастики (утопии, антиутопии, альтернативной истории, апокалиптической и постапокалиптической фантастики, космической оперы, киберпанка, стимпанка и др.).
39
До 90-х годов появляются произведения, содержащие отдельные фантастические
элементы: Д. Трускиновская «Запах янтаря» (1984), М. Семенова «Лебеди улетают»
(1989). В 1990 году выходит фэнтезийная повесть Д. Трускиновской «Дверинда»,
в 1992-м – романы Г.Л. Олди «Живущий в последний раз», «Витражи патриархов».
40
Традиционно выделяются такие разновидности фэнтези, как: эпическое, меча и магии,
славянское, городское, мифологическое, ироническое, детское.
41
Важнейшими среди них являются эпитеты, сравнения, интертекстуальные вкрапления,
языковая игра, в первую очередь словообразовательного характера, ирония.
42
Список концептов фэнтези, как и их типология, постоянно пополняется. К их числу
принадлежат осень, тьма-свет, чудо, игра, мир, слово; герой, меч, дракон и др.; сказка,
фантастика, легенда, анекдот, миф. В последнее время на страницах фэнтези все чаще
появляется ключевое выражение «картина мира».
208
7. Способы и приемы репрезентации околоядерных концептуальных полей ЗАГАДКА и ПРАВДОПОДОБИЕ
Доминантой концептуального поля43 МАГИЯ, организующего ядро
и околоядерную зону фэнтезийного ВОКМ в единое целое, служит лексико-грамматическая категория одушевленности, главная среди лингви-
стических средств, формирующих художественный эффект «магичности», необходимый для достижения правдоподобия.
Практически все нарицательные существительные в фэнтези приобретают свойство потенциальной одушевленности, важнейшим средством
достижения которой является олицетворение, или персонификация
антропоморфизация.
Например, в романе Г.Л. Олди «Маг в законе» олицетворен ключевой для направления фэнтези образ осени: «Осень бродила вокруг По-
кровского монастыря, шелестя опавшими листьями, – быть весне,
быть листве новой, течь изумрудным шепотом… только этим, сухим,
палым, какой барыш с того?» (Олди, 2000). Компонентный анализ су-
ществительного осень свидетельствует о том, что его окказиональное
употребление в сочетании с глаголом бродила, обычно характеризующим одушевленные существительные, формирует лексико-грамматическую сему одушевленности. В процессе чтения выясняется, что этот
фрагмент лишь начальная фраза композиционной рамки, которая закрывается кольцевым упоминанием осени: «И ушел, не став ждать от-
вета. В шепоте осени: маленький сухонький человек». Повтор олицетворения убеждает читателя в персонификации образа осени, и каждый
следующий подобный случай формирует условия для его превращения
в полноценный, композиционный.
В составе концептуального поля МАГИЯ олицетворение составляет
оппозицию таким процессам, как «овеществление», при котором образ
живого существа приобретает характеристики неодушевленного предмета, и «анимизация», когда человек или предмет описываются с помощью
лексики семантического поля «животное».
43
По сути дела, оно является функционально-смысловым. Обозначение введено нами
по аналогии с функционально-семантическими полями, которые включают в себя разноуровневые языковые элементы, реализующие некую содержательную категорию, с той
лишь разницей, что оно служит инструментом анализа художественного текста, в котором семантика – это поверхностный, а смысл – глубинный слой информации, принципиально важный для формирования концептосферы произведения. Каждое из ФСП
делится на парадигмы, по-разному участвующие в организации текстового пространства. При этом состав, языковое наполнение и системные отношения этих полей заметно
отличаются от их узуальных аналогов.
,
209
А. Т. Грязнова. ВЕРБАЛЬНО-ОБРАЗНАЯ КАРТИНА МИРА РУССКОГО ФЭНТЕЗИ
Образный потенциал овеществления использован Э. Раткевич в романе «Джет из Джетевана», где средством достижения необходимого художественного эффекта выступает метафора: «Зависть разъедала Ке-
равара, как кислота. Чтение и передача мыслей даже в Джетеване
были редким искусством: слишком уж тесная доверительная дружба
или слишком жаркая любовь должны связывать говорящих мыслями.
Да и то не при всяких обстоятельствах это удается, а только в момент
сильного душевого потрясения. Бывали немногие, кому удавалось обойти это условие, но сила им требовалась непомерная. Керавар давно смирился с тем, что ему не удастся овладеть редкостным умением. Даже
утешал себя: зато его мысли и чувства неприкосновенны и принадле-
жат только ему. <…>
– Они связались друг с другом, – бормотал Керавар сквозь стисну-
тые зубы, – они встретились мыслями… и рифмоплет взял на себя часть
боли…» (Раткевич, 2003). В приведенном примере герой пользуется тер-
минологическими клише, которыми в параллельной реальности обозначается передача мыслей на расстоянии. Окказиональные синтагматические связи слов ЛСП «психическая и эмоциональная деятельность»
с метафорически преобразованными единицами ЛСП «предмет» формируют у них орудийную семантику, что вызывает эффект овеществления.
Случаи анимализации также нередки в русском фэнтези: «Огромный
город – словно спрут, исчадие Изначального огня, запустившее щупальца тебе в душу. Если уж схватил, то не жди, что ее отпустит»
(Пехов, 2009). Взаимодействие трех указанных механизмов на языковом
уровне фэнтези делает художественный эффект «магичности» всеобъемлющим.
Все сказанное требует детального анализа олицетворения как основополагающего типа отношений фэнтезийной ВОКМ. Но сделать это
не просто, потому что до сих пор лингвисты и литературоведы характеризуют олицетворение чрезвычайно противоречиво.
В литературоведении оно традиционно квалифицируется как разновидность метафоры: «По отношению к метафоре другие тропы и та-
кие стилистические фигуры, как катахреза, оксюморон, олицетворение,
антитеза могут рассматриваться как ее разновидности и модифика-
ции» (Муравьев, 1987, с. 218). Это утверждение, выглядящее вполне логичным, противоречит другому, также традиционному пониманию тропа.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]