Происхождение суверенитета. Верховная власть в мировоззрении и практике государственного строительства традиционного общества. Монография

Тем самым объективный смысл и назначение григорианской реформы заключался в утверждении института папства во главе церковной и светской иерархии, не духовному, а именно полити1 ческому подчинению императорской и королевской власти сувере1 нитету римского понтифика. Две самые значительные силы зрело1 го Средневековья — папа и император — в сущности, исходили в своей деятельности из одной общей политической идеи и задачи — стремления воссоздать Великую Римскую империю и обеспечить в ней собственный суверенитет. Но поскольку в представлениях сред1 невекового общества образ империи отождествляется «с образом Царства Божьего, сошедшего на землю»1, то сделать это можно было, лишь утвердив собственное верховенство одновременно в обеих сферах его жизнедеятельности, то есть став сувереном — последней, окончательной инстанцией в решении как религиозных (идеологических), так и политических дел.

Ни одной из сторон в конечном итоге так и не удалось достиг1 нуть своих целей. Противостояние, продолжавшееся около двух столетий (сер. XI — сер. XIII вв.), лишь существенным образом подорвало гегемонию императоров в католическом мире, которая и до этого «была скорее теоретической, чем реальной»2. Его практи1 ческим итогом оказалось раздробление самого понятия империи и возвышение королевской власти в рамках формирующейся нацио1 нальной государственности.

В силу незначительности реальных результатов по восстанов1 лению вселенского суверенитета происходит пространственное ог1 раничение влияния императорской идеи в регионах, которые не попали под власть Каролингской и Оттоновской империй — на Британских островах и на Иберийском полуострове. Уже в нача1 ле — середине XI в. короли Британии Этельстан, Эдгар и Кнут, объединивший королевства Англии, Шотландии, Дании и Норвегии, называли себя императорами. В Испании, начиная с Фердинанда I (1037–1065 гг.), объединившего Леон и Кастилию, императорский титул становится обычным Во второй половине XII столетия начи1 нают отрицать свою подвластность императору и законам империи

1 Исаев И. А. Politica Germetica. С. 294.

2 Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. С. 324.

241

французские короли. Папа Инокентий III, опирающийся в своей борьбе против императора на французского короля, в 1202 г. при1 знал, что король Франции в обладании своими земными прерога1 тивами не имеет де1факто никого выше себя. В 1208 г. один из канонистов1правоведов короля Филиппа1Августа заявил, что вся1 кий король обладает в границах своего королевства теми же права1 ми, что и император в империи. Несколько позднее его внук Людо1 вик IX Святой определил, что «король обязан своей властью только Богу и самому себе»1.

Императоры Священной Римской империи все больше вы1 нуждены ограничивать свои притязания пределами Германии и незначительной части Италии. Идея вселенской империи начинает пространственно ограничиваться. Однако не исчезает идея госу1 дарственного единства и необходимости единой верховной власти, пусть даже территориально ограниченной. Постепенно в обще1 ственном сознании такие идеи все чаще начинают ассоциироваться с региональной, фрагментарной по отношению к идее империи, королевской властью. Последняя находится гораздо ближе к насе1 лению, непосредственно занимается его насущными проблемами в отличие от далеких папы и императора, которые оказываются не в состоянии обеспечивать внутренний мир, справедливый порядок и правосудие без опоры на региональную королевскую власть. Отсю1 да начинается постепенный процесс освобождения различных ко1 ролевств от политической опеки папства и империи, который и приводит к становлению национальных государств.

Начиная с середины XII века французскими королями, кото1 рые уже в то время пользуются поддержкой широких социальных слоев, берется на вооружение позднейшее римское учение об осо1 бом положении и прерогативах монаршей власти. Благодаря обря1 ду помазания во время коронации за королями сохраняется «ста1 тус полусвященной особы», зато сакральные качества приобретают его функции. «Священной становится корона и ее миссия, а король превращается лишь во временного ее держателя»2. Монархическая

1 См.: Ле Гофф Ж. Указ. соч. С. 324–325; он же. Людовик IX Святой. М.: Ладомир, 2001. С. 60.

2 Цатурова С. К. Священная миссия короля — судии, ее вершители и их статус во Франции XIV–XIII вв. // Священное тело короля. С. 78.

242

идея постепенно деперсонифицируется и институализируется, пе1 рестает соединяться с личностью конкретного государя, отделяется от него. Сама же миссия короны, уже как государственного инсти1 тута верховной власти, заключается в обеспечении мира и порядка в пределах своего королевства. Отсюда естественно вытекает функ1 ция правосудия или — шире — справедливости, обеспечиваемой королевской властью. Все это уже вполне допускает критику в адрес того или иного правителя, делает возможным ставить вопрос о его замене. Ведь в соответствии с христианской традицией мо1 нарх, не исполняющий своей священной миссии, рискует лишить1 ся вверенного ему Господом королевства1.

С начала XIII в. миссия короля — судьи признается домини1 рующей во всей Европе, но наибольшую роль она сыграла в станов1 лении абсолютной монархии во Франции2. Ее идеология покои1 лась на фундаментальных постулатах Священного Писания, в со1 ответствии с которыми цари призваны прежде всего защищать вдов, сирот, бедных, сирых и убогих от несправедливостей со сто1 роны сильных и богатых.

Однако произошедшее разделение религиозной и политичес1 кой сфер деятельности, десакрализация королевской власти зас1 тавляет европейских королей искать дополнительные основания и аргументы своей возвышающейся роли в чисто светских, рациона1 листических учениях. Парадоксальным образом попытка установ1 ления папской теократии приводит к возникновению первых раци1 оналистических теорий государства и права, порождает светскую политическую и правовую науку или, по крайней мере, стимулиру1 ет и ускоряет их возникновение.

Уже на рубеже XII–XIII столетий начинает складываться параллельная сакральной концепции судебной миссии королей су1 губо юридическая теория судопроизводства, опирающаяся на ан1 тичную юриспруденцию, благодаря произошедшей рецепции рим1 ского права. Французскими легистами перерабатывается в угодном

1 См.: Цибулько Г. Ф. Политико1правовая концепция королевской власти во Франции XII–XIII вв. // Судебник Ивана III. Становление самодержавного госу1 дарства на Руси: Сб. статей / Под ред. И. Я. Фроянова. СПб.: Изд1во С.1Петерб. ун1 та, 2004. С. 394.

2 См.: Цатурова С. К. Указ. соч. С. 78–95.

243

для королей духе римское учение о добровольной передаче наро1 дом всей полноты власти национальному монарху. Для отстаива1 ния суверенных прав короля в противовес империи и светским поползновениям папы берется на вооружение античная концепция общей пользы или общественного блага, которые должна выражать и обеспечивать королевская власть.

Папа Григорий VII и его последователи стремились предста1 вить свою деятельность не революцией, а реставрацией. Они нахо1 дили прецеденты верховного положения церковной власти в пат1 ристике первых веков христианства (учении Августина и концепции папы Геласия), пропуская Каролингскую и Оттоновскую эпохи. Идеологический упор делался на традицию путем сокрытия бли1 жайшего прошлого и возврата к прошлому более раннему1. Но точно так же и возвышающаяся королевская власть в расширении своих суверенных прерогатив опирается на религиозно1мифологи1 ческие традиции христианства и язычества, часто интерпретиро1 ванные в светском смысле, а также на античную философию и римскую юриспруденцию. Общественная мысль, ставшая на служ1 бу королевской власти, вовсе не стремится создать принципиально новую политическую теорию. В эпоху безраздельного господства традиционных авторитетов и подозрительного отношения ко всему выходящему за рамки христианской традиции такая теория вряд ли имела шансы на признание. Речь в этих условиях идет о напол1 нении старых, знакомых всем понятий новым содержанием. Это был подход, сущность которого очень образно, но точно выразил один из средневековых историографов: «Строить из старых бревен новый дом»2.

Концепция общественного блага служит теоретическим обо1 снованием наступления королевской власти на те явления внут1 ренней жизни национальных монархий, которые противоречат, по мнению монархов, государственной пользе. Государственная польза,

государственная необходимость и государственный интерес — но1 вые понятия в политическом лексиконе. «Pagione de stato» италь1 янской политической теории и практики, перешедшее во француз1

1 Берман Г. Дж. Указ. соч. С. 117.

2 См.: Цибулько Г. Ф. Указ. соч. С. 399.

244

ской версии в raison d’etat — уже чисто светские категории, но они вытекают из концепции общественного блага и как бы являются ее продолжением и развитием. В них содержится устремление нацио1 нальных государств к полноте суверенной власти, политическому могуществу, которые чуть позже в произведениях Н. Макиавелли изображаются высшими самодавлеющими ценностями1. Понятие государственной пользы (необходимости, интереса) выражает прин1 цип, который одинаково приложим ко всем формам правления, но в условиях становления национальной государственности оказы1 вается особенно полезным для обоснования абсолютной монар1 хии2. Логика исторического развития европейских стран, место и роль в них королевской власти как единственной централизующей силы со всей очевидностью инспирировали промонархическую на1 правленность становления новой формы государственной органи1 зации и ее идеологического обоснования. Из этого вытекает необ1 ходимость освобождения королевской власти от всякого рода стеснений и ограничений, ее верховный характер и значение. Во имя государственной необходимости могут быть отчуждены все личные, сословные и провинциальные права, легко оправдывается жесткая централизация власти и объединение всех суверенных правомочий в одних руках. В свою очередь, абсолютный характер королевской власти позволяет вывести страну из хаоса феодаль1 ных войн и гарантировать от опасностей иноземного вторжения.

В принципе государственного интереса и государственной пользы короли находят идеологический фундамент для расшире1 ния своих законотворческих и управленческих полномочий. Уже в начале XIII в. новое представление о роли и значении королевской власти включает признание за королем существенных законода1 тельных прерогатив3. Короли Европы, так же как и римские импе1 раторы эпохи домината, начинают регулярно издавать законы. При этом законотворческая деятельность европейских монархов уже не

1 См.: Макиавелли Н. Государь, 25 // Макиавелли Н. Избранные сочинения. М.: Политиздат, 1982. С. 354–355.

2 Котляревский С. А. Власть и право. Проблема правового государства. СПб.: Лань, 2001. С. 193.

3 См.: Берман Г. Дж. Указ. соч. С. 379; Варьяш И. И. Священное право короля творить право // Священное тело короля. С. 52–74.

245

представляет собой простую фиксацию древних обычаев и не явля1 ется крайней мерой чрезвычайной ситуации, но осуществляется как нормальное проявление одной из королевских функций.

Новое положение королевской власти в области законода1 тельства является первоначально также во многом вынужденным. Оно складывается как конкурирующая нормотворческая деятель1 ность по отношению к правотворчеству папы и империи. Законода1 тельная функция была закреплена за собой королями по аналогии с пунктом 7 «Dictates Papae» Григория VII, в котором папа присво1 ил себе право «создавать новые законы в соответствии с нуждами времени»1. Это было отходом от традиций христианского обще1 ства, где роль Закона выполняло Священное Писание, а акты главы государства и церковные установления рассматривались в качестве его детализации, исполнения или охраны в процессе осуществле1 ния управления и поддержания порядка. И подобно тому, как папа стал управлять церковью не только на основе Закона Божьего, но и посредством собственных законов, короли также стремились объе1 динить свои государства не только на базе уже имеющихся преро1 гатив высшего сюзерена, но и за счет расширения своих прерогатив в области законодательства.

Аналогия напрашивалась сама собой. Формирующиеся цент1 рализованные монархии не имеют общего центрального управле1 ния и единой системы права. У них отсутствует унифицированная фискальная система, единая судебная власть и представительство центральной власти на местах. Все это необходимо было создавать, чего невозможно достичь вне свободного усмотрения верховной власти в области нормотворчества. Однако эта свобода еще более расширяется ввиду той замковой стены, которая была возведена между духовной и светской сторонами жизни, религией и полити1 кой. В сложившихся условиях королевская власть и ее законода1 тельство постепенно теряют связь с высшими духовными, метафи1 зическими ценностями, воплощенными в христианском учении, освобождаются от них, осуществляется исключительно на основе государственной целесообразности, как она представляется носи1 телям верховной власти. Таким образом, светское законодатель1

1 См.: Григорий VII. Dictates Papae. С. 236.

246

ство монархов становится самостоятельной отраслью государствен1 ной деятельности, чего не было и не могло быть в сугубо традици1 онном обществе.

Одновременно с расширением сферы правотворческой компе1 тенции монарха происходит формирование территориальных пред' ставлений о королевстве, королевской власти и масштабах распрос1 транения ее полномочий. Прежде король преимущественно рас1 сматривался как глава кланов в феодальной воинской иерархии, сюзерен по отношению к высшим ленникам, через которых он только и мог управлять субвассалами на местах и всеми поддан1 ными. Понятие государственной территории, и то с неопределен1 ными границами — в силу необходимости их дальнейшего перене1 сения все далее, — применялось исключительно к империи. Но уже с XIII в. король постепенно становится сувереном, непосредственно управляющим через своих чиновников (уполномоченных им лиц) всем народом на той территории, которую он контролирует и где его признают государем. В 1204 г. король Филипп1Август официаль1 но присвоил себе титул rex Franciae («король Франции») а не ко1 роль франков, как это было ранее. В 1205 г. впервые же было упо1 треблено ставшее общепринятым названием Regnum Franciae — Королевство Франции, свидетельствующее о сугубо территориаль1 ном и одновременно национальном характере французского госу1 дарства. «Франция осознает себя теперь личностью. У нее отныне есть имя. Так же, впрочем, как почти у всех государств Западной Европы с конца XIII в.»1 Именно в XIII–XIV вв. во Франции по отношению к королю все чаще начинает использоваться термин суверен, а не сюзерен, хотя первоначально они имеют одинаковое значение.

В целом факт верховенства короля по отношению к своим соплеменникам на контролируемых им территориях никогда и ни1 кем не оспаривался, однако проблема заключалась в том, чтобы из «суверенного сеньора» (господина) сделать суверенного короля — носителя верховной власти, вынеся его тем самым за скобки фео1 дальной иерархии2. Иными словами, идея королевского суверени1

1 Guenee B. L’occident aux XIV et XV siecles: Les etats. Paris, 1971. P. 115. 2 Цибулько Г. Ф. Указ. соч. С. 400.

247

тета сама по себе не была оригинальной в Средние века (это следу1 ет подчеркнуть с полной ясностью и определенностью). Она была унаследована, хотя бы без детальной теоретической проработки, от римской политической мысли и практики деятельности римских и византийских императоров. Сам сакральный характер монархии предполагает наличие у монарха вполне определенного набора выс1 ших прерогатив, которых формально никто не оспаривал. Вопрос состоял в возможностях их реализации в условиях крайней слабос1 ти королевской власти, которая религиозно1нравственно зависела от римского первосвященника, а политически от императора Свя1 щенной Римской империи. С другой стороны, король находится в рамках традиционных норм вассально1сеньориальных отношений частнособственнического типа, в системе которых возрастание пра1 вомочий и прерогатив монарха вне пределов его домена автомати1 чески вело к умалению прав баронов (герцогов, графов и т.д.), т.е. посягательству на их частные права, святость которых также пред1 ставлялась неоспоримой, а ущемления были чреваты обвинениями в тирании. То есть взаимоотношения с территориальными едини1 цами внутри королевств основывались на тех же нормах частного права, исключающих вмешательство со стороны королевской влас1 ти даже в мелочах, когда дело не касалось его домена.

В таких условиях любой политический акт королевской влас1 ти в сторону королевской централизации, по существу, нарушал сложившийся порядок. Для этого требовалась серьезная идеологи1 ческая подготовка, внедрение в общественное сознание новых взгля1 дов и понятий, высоко поднимающих социальную роль националь1 ной монархической власти, конкретизирующих ее особые функции

ипрерогативы1. Решение этой задачи было осуществлено предста1 вителями светской юридической мысли — королевскими знатока1 ми права (легистами).

Сначала ими были сформулированы принципы исторической

исоциальной необходимости, легитимности и особого достоинства королевской власти, в том числе королевского рода и королевской крови, отличающих монарха от представителей прочих, даже са1 мых знатных, родов. Далее их усилия направляются на обоснова1

1 См.: Цибулько Г. Ф. Указ. соч. С. 397.

248

ние общественной необходимости и политической целесообразности особого статуса короля как носителя верховной власти в королевст1 ве — суверена. Истоки такого подхода «естественно искали и находи1 ли в древности, освещавшей практически все социальные и полити1 ческие институты»1. Религиозно1мистическое обоснование верхо1 венства короля его связью с высшими силами, помазанием Божьим, особыми свойствами крови и т.д. дополняется концепцией обще' ственного блага как главного предназначения королевской власти.

Апелляция к общественному благу и его конкретизация, нахо1 дящая свое проявление в особых правомочиях монарха, становятся главным теоретическим обоснованием притязаний королей на рас1 ширение своих публичных прерогатив законодательного характера.

Иуже у Филиппа де Боманаура в его «Кутюмах Бовези» (1283 г.) читаем: «Истинно, что король является сувереном над всеми и располагает правом высшей охраны всего своего королевства. И по этой причине он может делать для общего блага любые установле1 ния, какие захочет; и то, что он установил должно соблюдаться. …И поскольку он есть суверен над всеми, мы его называем, когда гово1 рим о суверенитете, который ему принадлежит»2. В своем отстаи1 вании принципа общегосударственного суверенитета короля Ф. де Боманаур еще не всегда последователен, что отражает противоре1 чивость и сложность происходящих процессов не только в обще1 стве, но и в умах и психологии людей того времени. Так, в одном из мест «Кутюмов» указывается, что и «каждый барон есть суверен в своем баронии». И «когда король делает какое1либо социальное установление в своем домене, бароны вправе его не применять в своих землях, согласно старинным обычаям». «Однако, — говорит далее де Боманаур, — когда установления [короля] имеют характер генеральных, они должны иметь хождение по всему королевству».

Идалее: «Бароны (…) не могут основывать новые рынки или уста1 навливать новые обычаи без разрешения короля. Король же может это делать, когда ему заблагорассудится и когда он посчитает это необходимым для общей пользы»3.

1 Цибулько Г. Ф. Указ. соч. С. 397.

2Боманаур Ф. Кутюмы Бовези // Антология мировой правовой мысли. Т. II.

С454.

3 Там же. С. 453–454.

249

Соединение территориального и правового начал в деятельно1 сти королей порождает представление о принадлежности им их верховной законодательной власти в масштабах всего государства. Именно из такого соединения делается вывод о наличии священ1 ного права короля творить право. Другим источником законода1 тельных прерогатив выступает королевская миссия правосудия. Установление судебной истины по отношению к своим подданным требует вмешательства в уже отлаженные обычаями отношения, что, в свою очередь, предполагает необходимость изменений суще1 ствующих нормативных установлений обычного характера. Свои1 ми актами короли учреждают на подконтрольной территории цент1 ральные (королевские) суды, определяют их юрисдикцию, издают законы, которые должны в них применяться. Все это становится священной обязанностью короля и его исключительным священ1 ным правом1. Но это же означает, что законодательство не просто выделяется из управления, судебной, финансовой и военной дея1 тельности монархов, но приобретает в ней определяющее, главен' ствующее для их статуса значение. Тем самым функция законода" теля отделяется от Бога и переносится на земного монарха, который изначально еще воспринимается как представитель горнего Госпо1 да. Соответственно и королевство трактуется будто бы традицион1 но как большая корпоративная община (но уже не семья), глава которой, король, является в ней императором, не зная над собой более высокого суверена, кроме Бога. Но уже начинают говорить о populus — народе, имея в виду управляемую часть государства и «корона», имея в виду правящие круги — государство в узком смысле слова2. Особое значение приобретают такие термины, как status regis и status regni, под которыми понимается то весь го1 сударственный организм в целом, включающий в себя и правящих и управляемых, то лишь только одних правящих, совокупность лиц, занимающих государственные должности3. Понятие государст1 ва начинается приобретать не только широкий, но и узкий смысл. И со временем эти смыслы начинают конкурировать между собой.

1 См.: Варьяш И. И. Указ. соч. С. 74.

2 Guenee B. L’occident aux XIV et XV siecles. P. 62.

3 См.: Медведев И. П. Правовая культура Византии. С. 13, 15.

250