Интерпретация Игоря Смирнова*

Сорокин живописует аномальное, ужасающее: в "Обелиске" — орально-анальный инцест дочери и матери, в "Месяце в Дахау" съе­дание русским писателем в нацистском лагере еврейского мальчика и т. п. В этом случае мы имеем дело не столько с литературой, сколько с чем-то почти неопределимым, "нелитературным", как сказал М. Рыклин, побуждающим подойти по-новому... к нам самим. Аномальность Со­рокина заключена в том, что он невинен. Чувство вины влечет за со­бой авторефлексия: невинный не ведает авторефлексии. Но что он ведает? сознает? Голос Другого в себе. "Я" без схизмы — это канал связи с иным, чем человеческое (т. е. виновное): прежде всего с отприродным и потусторонним. Невинное знание не методично, оно не контролирует себя, оно ничего не знает о том, как оно вершится... Невинное знание выступает как созерцание, если имеет дело с при­родой, и как прозрение (религиозное или философское), будучи на­целенным на запредельное. Невинность редка, реже таланта, обре­чена быть меньшинством даже среди меньшинств. Бесспорно невинным в русской литературе, поглощенной то покаянием, то обли­чением пороков, был разве что агнец лингвофоники Хлебников.

В чем растворил свое "я" Сорокин? Другое выбрало его своим резонатором как таковое. Можно назвать это Другое апофатическим. Вина, с которой конфронтирует Другое, т. е. медиальность, не насы­щена никакой информацией, ложится на всех, становится антрополо­гической константой. Сорокин имеет дело не с феноменальной, но с ноуменальной виной. Оставаясь инвариантной при многообразных превращениях, вина выступает для него как предмет собирательного гносеологического интереса. Вне пустой медиальности, которую де­монстрируют чистые страницы в "Очереди", вина для Сорокина неиз­бывна. Катарсис Марины ("Тридцатая любовь Марины"), ставшей ме­диумом медиальных средств в духе Хлебникова/Маклюэна, показан Сорокиным как псевдоочищение героини от ее политико-нравственно-

* См.: Смирнов И. П. Оскорбляющая невинность (О прозе Владимира Сорокина и самопознании) // Место печати. 1995. № 7.

281

уголовной провинности перед обществом. Человек долга, вины ос­меивается Сорокиным ("Обелиск"). Вина человека у Сорокина — продукт воображения ("Дисморфомания"). Писатель исследует психогенезис Вины вплоть до ее исходной точки: виноват тот, кто превращает свое субъективное в объективное, кто сознает себя самоубийственно. Этому исследованию посвящена первая часть "Нормы", изображаю­щая копрофагию, которая здесь вменена в обязанность всем совет­ским гражданам. В авторефлексивности Сорокин видит поедание коллективным телом его собственных отбросов, самонаказание. Эпатирует в конечном счете не что иное, как философичность, не умею­щая исключать что-либо из своего познавательного поля.

Медиальность противостоит вине у Сорокина как несказуемость, как изобретение, но не как его использование. Знак значим, само­разрушаясь. Сорокинский идеал — семиотика, не загрязненная се­мантикой. Если невинный авторефлексирует, то бессодержательно.

Интерпретация Смирнова, проясняя одни вопросы, касающиеся психологии и свободы творчества, порождает другие, на которые еще предстоит ответить совместными усилиями психологии, эстетики, лите­ратуроведения, культурологии (во всяком случае им еще предстоит попытаться сделать это). Несомненен, однако, факт расширения гра­ниц творческой свободы как одной из самых ярких примет постмо­дернистского искусства, и Сорокин в этом отношении продвинулся дальше всех представителей второй волны русского постмодернизма. Выбрасывая на поверхность то в коллективном бессознательном со­временного общества, что несет с собой разрушение и распад, по­рождая механизм отстранения и отталкивания от монструозно-про­тивоестественного, писатель как бы ставит заслон на пути энтропий­ного потока бытия, способного смести и культуру.

В статье "Второе небо" (1994) Сорокин пишет: "Психология XX ве­ка раскрыла перед нами сферу низшей психики как некую бездну, которая в любое мгновение готова поглотить наше "я" — то, что мы называем своей личностью и в чем полагает Бог основание нашего Себе подобия. Шагнуть в бездну легко — но шаг этот означает конец нашей личности и, следовательно, нашего богоподобия, а вместе с тем — возвращение в предысторию" [403, с. 24]. Вся предыстория человека, считает писатель, может быть рассмотрена как история эволюции коллективного бессознательного, из которого человек вы­бирался к началу собственной истории потом и кровью и которое в ходе длительной эволюции нашей психики все же было подчинено духовному началу. Реальность, с коей сталкивается человек, погружа­ясь в пучину бессознательного, Сорокин метафорически определяет как "второе небо" (под "первым небом" имеется в виду физическая вселенная, под "третьим" — духовный мир). "Языческая метафизика, —

282

развивает свою мысль писатель, — о "втором небе" говорит как о хаосе, из которого космос был образован действием Разумного На­чала — Бога..." [403, с. 25]. Он напоминает об опасности соприкос­новения со "вторым небом", активирования монстров бессознатель­ного. Преодолевать двойной плен природного, убежден Сорокин, помогает вхождение в план духовный.

Чудища бессознательного, воспроизводимые посредством языко­вой символизации, — предупреждение Сорокина о торжестве хаоса в человеческих душах, который, вырвавшись, способен разнести мир.

Хотя в отличие от Вик. Ерофеева Сорокин не пользуется постмо­дернистской персонажной маской, предпочитая безличностный тип повествования, он наиболее близок именно Вик. Ерофееву внимани­ем к коллективному бессознательному, выявляющему себя в жутких, патологических, невозможных формах. И того и другого роднит антикаллизм — обращение к "жестким" эстетическим ценностям, сопрово­ждающееся ломкой границ эстетического. Благодаря антикаллизму многие произведения Вик. Ерофеева и Сорокина вызывают эффект отталкивания, заложенный в них писателями. Эффект отталкивания призван задеть за живое и тех, кого уже, кажется, ничем не про­бьешь, вызвать реакцию неприятия антиэстетического.

Произведения Вик. Ерофеева и Сорокина оставляют читателя в тягостном, гнетущем настроении, не предполагают катарсиса. В этом сказалось и разочарование в человеке, и чувство безнадежности, владевшее писателями-нонконформистами в "закатные" годы тотали­таризма. "Жуткая" нота, возникшая в русском постмодернизме, по­добна крику ужаса, вырвавшемуся из уст литературы. Особенно за­метно это при сопоставлении творчества "шизоаналитиков" с творчеством представителей меланхолического постмодернизма — Саши Соколова и М.Берга, обратившихся к культурфилософской проблематике и в своих размышлениях об истории, культуре, про­грессе, судьбах человечества и России также опиравшихся на откры­тия постфрейдизма и данные шизоанализа.