Интерпретация Льва Рубинштейна**

Когда-то, на рубеже 70—80-х, одним из любимых наших занятий было коллективное смотрение телевизора с обширным комментиро-

* См.: Зиник 3. [О В. Сорокине] // Сорокин В. Сборник рассказов. — М.: РУССЛИТ, 1992.

** См.: Рубинштейн Л. [Предисловие к пьесе В. Сорокина "Пельмени"] // Искус­ство кино. 1990. № 6.

263

ванием происходящего. Так, например, следя за программой "Время", мы мечтали, чтобы кто-либо из Дикторов (желательно Дама в белой блузке) неожиданно начал страшно материться с экрана. Нам каза­лось, что это было бы не только разрешением, но и оправданием этого суперофициального, стерилизованного телерадиостиля. В этом виделся и слышался некий катарсис. Это ощущение вдохновляло мно­гих из нас. Сорокин же, как мне кажется, на нем построил всю свою поэтику. Все его сочинения — разнообразные тематически и жанрово — построены, в сущности, на одном приеме. Я бы этот прием обозначил как "истерика стиля". Сорокин не занимается описанием так назы­ваемых жизненных ситуаций — язык (главным образом литературный язык), его состояние и движение во времени и есть та единственная (подлинная) драма, занимающая концептуальную литературу, одним из персонажей которой является Сорркин. Язык его произведений, ювелирно имитирующий прикидывающуюся живой, хотя давно став­шую "фанерной", советскую словесность, а заодно и весь тотальный мир, стоящий за ней, в какой-то момент (этот момент можно считать кульминацией каждого произведения) как бы сходит с ума и начинает вести себя неадекватно, что на самом деле является адекватностью иного порядка. Она настолько же беззаконна, как и закономерна.

Интерпретация Дмитрия Лекуха*

Кто-то назвал то, что делает Сорокин, "гниением стиля". Если ис­ходить из того, что стиль — это человек, то "казус Сорокина" — по аналогии — можно определить как "гниение стиля — гниение челове­ка". В отличие от "нового андерграунда" Сорокин играет всерьез. На кон он поставил самого себя. И, естественно, проиграл. Наивна по­пытка обыграть метаидеологию большевизма, к тому же на ее поле. Не помогает этому и описание самых омерзительных проявлений ма­терии. Гной, кал, сперма, моча, менструальные выделения — вот фак­тически обязательная атрибутика прозы Сорокина. Причем образы выстраиваются настолько мастерски, что по отношению к тексту ис­пытываешь едва ли не физиологическое отвращение. Но подобные, чувства могут проявиться у читателя только в одном случае — если сам автор при написании испытывал нечто подобное. Диагноз на­прашивается уникальный. Сорокин сам ненавидит того, кого он из себя сделал. Тривиальным мазохизмом этого не объяснишь. Вме­сто того чтобы дистанцироваться от текста, как требуют каноны постмодернизма, Сорокин в него погружается. Погружение в "соцреалистический текст" не могло привести к созданию чего-либо большего, чем то, во что Сорокин погружался. Ибо нельзя быть больше чего-то, находясь внутри.

* См.: Лекух Д. Владимир Сорокин, как побочный сын социалистического реализ­ма // Стрелец. 1993. № 1(71).

264

Как и все мы, Сорокин — производное единой метасистемы, ко­торую с известной долей натяжки можно определить как "квази­большевистскую". Отличительная черта данной системы — замкну­тость, закрытость. И не столько от тлетворного влияния Запада, сколько от Неба. Преодолеть подобный "тоталитаризм" можно было единственным способом — преодолев самого себя. Но даже самые искренние Ланцелоты всегда предпочитали сражаться с "внешними" Драконами. Как следствие: результат поиска — нулевой. Новое каче­ство не получено. Гора родила мышку. И мышка тут же попалась в подстроенную "горой" метафизическую "мышеловку".