Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Партийная фронда под секирой НКВД. Киров, Орджоникидзе, Бухарин и деятели Азово-Черноморского края в политических репрессиях второй половины 1930-х го
.pdf
вали такие огромные регионы, как Азово-Черноморский, ВосточноСибирский, Западно-Сибирский, Дальневосточный, Северный,
Северо-Кавказский, Средне-Волжский, Нижне-Волжский края;
Московская, Ленинградская, Свердловская, Ивановская и другие
области1. Естественно, все они возглавлялись очень известными руководителями из числа авторитетных старых большевиков, которых
Ю. Жуков крайне некорректно и даже презрительно называет «региональные бароны».
Республиканские, краевые и областные лидеры 1930-х гг. иногда по своим революционным заслугам и победам в Гражданской
войне мало чем уступали самому Сталину. Их заслуженный большой
авторитет и серьезное влияние в партии были столь очевидны, что
они позволяли себе в ряде случаев иметь свое мнение и на практике
корректировать политическую линию в своих регионах. Это и были
фрондеры: Киров в Ленинграде, Кабаков в Свердловске, Варейкис
в Центральном Нечерноземье, Хатаевич в Поволжье, Косиор и
Постышев на Украине, Эйхе в Новосибирске, Шеболдаев в АзовоЧерноморском крае и т. д. Они вели себя в своих региональных центрах как местные вожди сталинского типа. Им удалось сформировать
группы приближенных, лично преданных кадров, которые входили
в делегации на съезды партии и могли реально повлиять на избрание ЦК и ЦКК ВКП(б). Например, делегация Азово-Черноморского
края насчитывала более 100 человек с решающим и с совещательным голосом. Это было одной из причин осуществленной в 1934 и
1937–1938 гг. реформы – масштабного разукрупнения всех краев и
областей. Это, с одной стороны, облегчило процесс руководства этими территориями, с другой – снизило политические возможности их
руководителей.
Заподозренных в самовольстве секретарей обкомов Сталин сначала переводил в Москву на более высокую должность или главой другого региона, а затем давал команду арестовать их. Это был не просто
цинизм, а тонкий расчет на то, что на новом месте работы у них не
будет моральной поддержки и после ареста. Из работавших в Москве
и попавших в опалу членов и кандидатов в члены Политбюро исключением являлся Г.П. Петровский, потому что, как сказал Хрущев, он
«после революции не считался активным организатором в партии. Он,
так сказать, выполнял роль партийной иконы. Поэтому Петровский
не был опасен для Сталина, и оказалось достаточно упрятать его в
Музей Революции»2.
1
Жигло А.Н. Реформы административно-территориального устройства России в
ХХ в.: Историко-географический анализ. Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1992.
2
Хрущев Н.С. Воспоминания… С. 273.
111
Феодальная «баронская» терминология применительно к секретарям партийных комитетов была впервые использована в западной
антисоветской историографии, которая стремилась продемонстрировать пренебрежение к истории КПСС. Этот же методологический
подход был взят за основу и в исследовании Арчи Гетти, посвященном анализу неформальных политических связей в сталинскую эпоху. Этот автор проводит примитивные параллели между первыми
секретарями и русскими боярами, европейскими баронами, игнорируя специфику истории КПСС и СССР. Получив доступ в архивы и
библиотеки, он собрал цитаты из выступлений руководителей партии разного уровня, подтверждающие такой подход, и игнорировал
тексты, где он категорически отвергается. Он пишет, что одним из
главных побудительных мотивов Большого террора являлось «желание уничтожить кланы»1. Ради стабильности своей власти Сталин
как «атаман» собственного клана-банды терпеть не мог другие кланы,
не доверял им и в 1937 г. решил ломать кости в буквальном смысле слова. А. Гетти объясняет такую порочную практику исторически
сложившейся «глубинной структурой» и формулирует глубокомысленный вывод: «Россией никогда не управляли по-другому. И, если
подумать, поистине стоило бы удивиться, если бы Сталин сумел изменить тысячелетнюю практику, всего лишь убив работающих на текущий момент управленцев»2.
Мы в рамках этой работы не будем анализировать тысячелетнюю
историю России, но отметим, что коммунистическая система власти
в 1920–1930-х гг. не сводилась только к вождям или только к группе региональных лидеров. Они вместе реализовывали стратегический курс партии, который назывался генеральной линией ВКП(б).
Вокруг нее в 1920-х гг. шла непрерывная идеологическая борьба – с
оппозициями и уклонами Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина,
Рыкова, Томского, в 1930-х гг. – против Орджоникидзе, Сырцова,
Ломинадзе, Эйсмонта, Толмачева, которая, естественно, сочеталась с
борьбой за личную власть в центре и на местах. Поскольку Сталин
не обладал гениальностью и авторитетом отца-основателя СССР
Ленина и был не в состоянии убеждать партию в верности своего
курса с помощью сугубо идеологических аргументов, он прибегнул
в 1930-х гг. к гонениям, потом к репрессиям и физическому уничтожению всех своих оппонентов. Аресты региональных лидеров и их
окружения были следствием избранной тактики борьбы, а не каким-
1
Гетти А. Практика сталинизма. Большевики, бояре и неумирающая тенденция.
М., 2016. С. 275.
2
Там же. С. 276.
112
то особым историческим методом управления на основе коллективного бессознательного.
Тактика Сталина основывалась на знании менталитета партийных
масс, их жизненной исторической памяти, на стремлении к простым
оценкам типа «друг – враг», «ленинец – троцкист», «боец – двурушник» и т. д. Существует точка зрения, что Сталин в эти годы сознательно искал новых критиков своего курса, чтобы в ходе их разоблачения создать образ новых врагов партии – государства, в борьбе с
которыми можно было еще больше укрепить тоталитарную систему.
Известно, что после июньского пленума уцелевшие региональные
лидеры перестали фрондировать и начали «социалистическое соревнование» – кто больше уничтожит выдуманных врагов. И в ходе
репрессий по рекомендациям Сталина и его аппарата они стали усиленно запрашивать так называемые лимиты на количество тех, кого
им можно арестовать и расстрелять или же отправить в сталинский
ГУЛАГ. Опасаясь ареста, собственного и своих семей, многие первые
секретари решились на этот аморальный и даже преступный шаг.
У них был выбор – или выступить против репрессий, как Каминский
и Пятницкий, и немедленно погибнуть вместе с семьями, или принять
правила этой гнусной системы и проявлять активность в ходе репрессий, или просто промолчать, продолжая работать по мере возможности. Большинство выбрало последний вариант. Фронда не стала оппозицией. Началось массовое избиение кадров, когда уничтожались
участники прошлых оппозиций, подозрительные сомневающиеся и,
конечно, старые большевики, знавшие Сталина. Первые секретари
были первыми в рядах жертв сталинского террора. Говорить о том,
что первые секретари – настоящие инициаторы этого трагического
действа, не просто ошибка, но оскорбление старой большевистской
гвардии и в целом жертв сталинизма.
Сталин как примитивный марксист абсолютизировал широко известный тезис К. Маркса: «Оружие критики не может, конечно, заменить критики оружием, материальная сила должна быть опрокинута
материальной же силой, но теория становится материальной силой,
как только она овладевает массами»1. Сталин знал и ленинский тезис
о внесении в рабочее движение социалистического сознания извне
социал-демократией. Наконец, генсек, бесспорно, помнил, как разоблачение самодержавия превратилось в Февральскую революцию, а
критика Временного правительства – в Октябрьскую. Из всего этого
им был сделан простой вывод: развитие любой критики установленного им режима власти, который он считал единственно правиль-
1
Маркс К. К критике гегелевской философии права. Введение. М., 1955. С. 422.
113
ным, может закончиться переворотом или даже контрреволюцией.
Сталин признавал только самокритику и самобичевание. Не бралось
во внимание, что в стране практически отсутствовали по-настоящему
контрреволюционные классы, что продвижение к социализму пока
еще обнадеживало широкие массы трудящихся, что реальных объективных предпосылок для контрреволюционного кризиса не существует. Непонимание тонкостей диалектики объективного и субъективного привело его к переоценке роли субъективного фактора,
конкретно своей личной роли как верховного вождя (русского царя,
как он сам себя называл в приватных беседах), и троцкистской оппозиции, которая будто бы может свергнуть социализм. Причем ликвидация его личной власти не привела бы к смене социального строя, но
этот вариант его, конечно же, не устраивал. Сталин сознательно или
бессознательно отождествлял себя как единственного лидера партии
со всем Советским государством.
Отношение Сталина к представителям партийных и государственных учреждений, вносившим реальный вклад в развитие страны, было пренебрежительным, по принципу «у нас незаменимых
нет». Опасаясь недовольства и выступления против своей автократии, Сталин системно обвинял в просчетах конкретных деятелей партийных организаций и государственных органов, которые вынуждены были признавать их как преступления.
Непосредственное исполнение каждого нового потока карательных акций против партии и народа было возложено на органы
НКВД, которыми по заданию Сталина руководил его ставленник,
нарком внутренних дел и доверенный исполнитель Н.И. Ежов. Этот
персонаж был очень важен для генсека, так как во время массовых
репрессий 1937–1938 гг. высшая партийно-советская номенклатура не могла быть вся обвинена и быстро уничтожена пресловутыми
«тройками», как это делалось в отношении менее высоких партийцев.
Региональных вождей и наркомов нельзя было просто так арестовать, поскольку в СССР существовал традиционный иммунитет таких людей, связанный как с дореволюционным членством в партии,
так и с руководящей деятельностью в различных сферах Советского
государства. Чтобы не вызвать массовые кривотолки, следовало хотя
бы формально получить официальную санкцию центральных инстанций, членов Политбюро ЦК ВКП(б), Прокуратуры, Верховного
Суда, а на региональном уровне заручиться одобрением и согласием
крайкомов и обкомов.
Это было очень важно для генсека, так как вся партия и даже
НКВД должны были быть твердо уверены, что все идет правильно,
по советскому закону, легально и легитимно, а не по его личной воле.
Для создания такой правовой иллюзии использовались личные при-
114
знания арестованных в ведении шпионской, террористической и вредительской деятельности, в преступлениях, расследуемых органами
госбезопасности, с последующей передачей юридически оформленных дел Военной коллегии Верховного Суда СССР.
Современный теоретик права и методолог В.М. Сырых проанализировал юридическую природу репрессивной политики Сталина и
его сподвижников в 1930–1950-е гг. Исследователь пришел к выводу,
что сталинское руководство в процессе строительства социалистического государства не просто отвернулось от требований Конституции
и советского законодательства, но действовало вопреки праву, заменяя его партийными директивами, что можно квалифицировать
как подрыв государственного строя. Автор аргументированно попытался очистить саму идею социализма от сталинских искажений
и извращений1.
Надо понимать, что Сталин и его подручные лично хотели быть в
полной мере уверенными и в психологическом плане, что поступают
правильно и логично, уничтожая врагов партии. Добытые в ходе допросов признания жертв доставляли моральное (с современной точки зрения – аморальное) удовлетворение Сталину и его команде –
Молотову, Кагановичу, Ворошилову, Жданову, Ежову, Андрееву,
Маленкову. Несоизмеримость методов следствия и наказания придуманной вине, публичная демонстративность насилия в отношении
заслуженных революционеров, сам масштаб массовых репрессий
укрепляли власть сталинизма над партией – государством, аннулировали возможность потенциального сопротивления на долгие годы.
Практика сталинизма имела психологическую составляющую, свою
внутреннюю логику, просчитанные политические технологии. Чем
шире был размах репрессий, тем разностороннее становилась ретроспективная мифологизация прошлого, подкрепляющая основную
версию наличия «врагов» в настоящем, абсолютизировались ошибки единомышленников и соратников, тайные замыслы противников,
масштабы «вредительства»2. Спонтанность и ситуативность террора
проявлялись минимально, только на региональном уровне.
1
Баев В.Г., Марченко А.Н. Террор как инструмент сталинского правления: Рецензия на книгу: Сырых В.М. Юридическая природа сталинского террора: по директивам
партии, но вопреки праву. М., 2020 // Lex Russica. 2021. Т. 74. № 3. С. 145–155; Краков-
ский К.П. Сталинский террор под «юридическим микроскопом», или Юридическое зазеркалье советской истории (размышления по поводу сталинских репрессий, спровоцированные монографией В.М. Сырых «Юридическая природа сталинского террора:
по директивам партии, но вопреки праву». М., 2020) // Северо-Кавказский юридический вестник. 2021. № 2. С. 54–66.
2
Образ врага / сост. Л. Гудков. М., 2005. С. 53.
115
По подсчетам историков, несколько десятков тысяч человек
были репрессированы на основе подписанных лично Сталиным и
его ближайшим окружением списков, подготовленных в НКВД для
осуждения по 1-й (высшая мера наказания) или 2-й категории (заключение в исправительно-трудовые лагеря). В Особом отделе ГУГБ
НКВД сотрудники занимались только тем, что обрабатывали протоколы допросов и связывали показания одних арестованных со словами других, чтобы показания были логичны, дополняли друг друга.
Каганович говорил о геометрической прогрессии в кампании арестов:
достаточно сотрудникам НКВД арестовать пять человек, как за этим
через месяц последует арест 625 человек и т. д. Сталин принимал решения без верификации признательных показаний арестованных,
причем он в ряде случаев сам их инициировал, заведомо зная их лживость и абсурдность.
Сталин с показным гневом и прорывающимся удовлетворением тщательно уничтожал старую большевистскую элиту по извращенным обвинениям, что видно из его резолюций на расстрельных
списках. Он хорошо понимал, что элита имманентно не воспринимает его как великого и гениального вождя, как лучшего ученика и
наследника Ильича и особенно как «второго Ленина». Он понимал,
что представители элиты знали, что это не так. Все оппозиционные
деятели, многие участники фронды, в том числе такие, как Бухарин,
Орджоникидзе, Пятницкий, Бубнов, Невский, Косиор, Сырцов, братья Трифоновы и др., знали настоящую историю партии, помнили
о грубых просчетах и ошибках Сталина, об истории его странного
взаимодействия с царской охранкой, участии в грабежах-экспроприациях, в массовых расстрелах в годы Гражданской войны, в неудачной польской кампании 1920 г., в организации голодомора 1933 г., в
срывах планов второй пятилетки и др. Комэлита видела в нем одного
из них, причем далеко не самого талантливого, и поэтому могла обоснованно выступить против его лидерства. Многие помнили невыполненный завет Ленина о необходимости сместить неадекватного
генсека и втайне надеялись его осуществить легальным путем. В целях безопасности своей лично и государства, с которым он себя психологически отождествлял, Сталин совершенно сознательно начал
уже не красный, а имперский антибольшевистский террор, которому
белоэмигранты и гитлеровцы с удовольствием аплодировали.
Знание подробностей действительной политической истории
партии и зигзагов биографии Сталина стало важной причиной уничтожения не только руководителей, но и многих историков партии,
которых Сталин обозвал в известном письме в редакцию журнала
«Пролетарская революция» (1931) архивными крысами. В 1936 г.
был расстрелян декан исторического факультета МГУ профессор
116
Г.С. Фридлянд, который якобы использовал историю «для контрабандистского протаскивания идей, враждебных ленинизму». В 1937–
1938 гг. жертвами террора стали крупные ученые Ю.М. Стеклов,
В.Г. Кнорин и В.Г. Сорин, директор Института истории АН СССР
академик Н.М. Лукин и др. В число троцкистских контрабандистов попали И.М. Альтер, Д.А. Баевский, С.С. Бантке, Н.Н. Ванаг,
П.О. Горин, Д.А. Кии, В.Г. Юдовский и др.1 На Дону был расстрелян
Н.Л. Янчевский, отправлен в ГУЛАГ И.П. Борисенко.
Были ликвидированы региональные институты истории партии
(испарты) и расстреляны их ведущие сотрудники, которые точно знали, кто делал революцию и кто руководил победами в Гражданской
войне. Зато Сталин возвысил Берию за его фальсификаторскую
книжку об истории закавказских парторганизаций, в которой Сталин
провозглашался кавказским Лениным.
Важным направлением репрессивной политики стало преследование тех большевиков, которые в годы Гражданской войны были
связаны со вторым после Ленина лидером Октябрьской революции,
создателем Красной армии, наркомвоенмором Троцким, а также с
Сокольниковым, Антоновым-Овсеенко, Бубновым, Раскольниковым,
Блюхером и др. Эти представители старой большевистской элиты
были опасны не только в силу своего авторитета, но по причине знания техники подпольной деятельности, опыта Гражданской войны.
Они, как правило, имели личное оружие (часто наградное) и умели
им отлично пользоваться, могли организовывать отряды бойцов и
подпольщиков, вести их за собой. Поэтому они и их близкое окружение, коллеги по службе, родственники, просто знакомые автоматически попадали в разряд подозрительных и опасных для режима деятелей. Они зачислялись энкавэдистами в потенциальные троцкисты, а
потом просто во «враги» партии и народа, подлежащие физическому
уничтожению.
Подавленные психологически большевики, за исключением небольшой группы делегатов ХVII съезда, Рютина, невозвращенцев
Раскольникова, Кривицкого, Орлова и др., так и не выступили против сталинизма. Такие группы большевистской элиты, как партийные интеллигенты и технократы, даже на публичных судебных процессах не использовали свой голос во имя правды. Это позволило
эмоциональному писателю Л. Фейхтвангеру в своем произведении
«Москва. 1937» сделать совершенно некорректный вывод о справедливости этих псевдоправовых судов.
1
Куманев В.А. 30-е годы в судьбах отечественной интеллигенции. М., 1991.
С. 83–86.
117
Очень важным является объяснение признаний в несуществующих преступлениях тем, что это очень нужно для судьбы партии и
социализма в сложившихся экстремальных условиях. До сих пор
окончательно не ясно, почему закаленные большевики, прошедшие
тюрьмы и каторги самодержавия, сражения Гражданской войны, всетаки пошли на лжесвидетельствования и самооговоры. Понятно, что
это в целом не было трусостью и малодушием, своеобразным садомазохизмом, хотя у кого-то индивидуально это могло проявляться.
В литературе можно проследить, по нашим подсчетам, по меньшей
мере восемь версий. Перечисляем их без выделения главных, но в достаточной степени логичном порядке.
1. Разнообразные издевательства, унижения и оскорбления, жестокие физические пытки, начиная от лишения сна и заканчивая
физическими увечьями1. Важно понимать, что если какой-то деятель не сознался в шпионаже и других преступлениях, то его просто в силу каких-либо причин недостаточно пытали (как писал
Л. Разгон, был ленив следователь), ибо у любого человека есть болевой физиологический предел, дальше которого невозможно выдержать. Использовался набор психотропных препаратов, «парализовавших волю и превращавших человека в безропотно исполняющее волю
хозяина дрессированное животное2. 2. Изощренный обман, обещания
сохранения жизни и даже предоставления в будущем партийной работы. 3. Шантаж судьбами близких родственников (ЧСИР – члены
семьи изменников родины), детей, которых преследовали как «девранаров» (дети врагов народа), друзей и знакомых. Практиковалось
насилие над родственниками обвиняемых в их присутствии.
4. Спекуляция на прошлых политических ошибках и просчетах большевиков, прежде всего за взаимодействие в период Гражданской войны с военным начальством – наркомвоенмором Троцким, различные «скелеты в шкафу» типа сотрудничества с царской охранкой.
Надо заметить, что в целом сама история революции и Гражданской
войны присутствовала в архивно-следственных делах эпизодично.
Как правило, использовались вымыслы о шпионаже в пользу Польши,
Германии и Японии. 5. Психологическое воздействие в тюремных камерах с помощью профессиональных провокаторов или полностью
сдавшихся деятелей партии. 6. Использование полученных осведомителями сведений для «досье Сталина» об отдельных фактах моральной деградации ряда личностей, половой, алкогольной и иной
распущенности, злоупотреблений должностными привилегиями.
1
Игнатов В.Д. Палачи и казни в истории России и СССР. М., 2013. С. 140–141;
Тепляков А.Г. Процедура: исполнение смертных приговоров в 1920–1930-х гг. М., 2007.
2
Ваксберг А.И. Нераскрытые тайны. М., 1993. С. 55.
118
7. Возрастные физические и психологические болезни, военные и
другие травмы. 8. Мифы и ложные надежды репрессированных большевиков. Например, было распространено мнение о том, что надо
«сдать» НКВД как можно больше невиновных как якобы виновных,
чтобы непомерное количество «врагов народа» рано или поздно обратило на себя внимание руководства партии и началось расследование
преступлений Ежова.
Следует подчеркнуть, что идеологический фактор особенно определял капитулянтское поведение некоторых выдающихся представителей старой большевистской элиты, таких как Бухарин, Рыков и
др. Им внушали, что так нужно для их партии, для их дела, и они
подчинились. Этот экзистенциональный феномен описал А. Костлер
в романе «Слепящая тьма» (1940) на примере персонажа наркома
Николая Рубашева, прототипами которого были Бухарин, Радек и
другие погибшие лидеры большевизма. Рубашев размышляет в романе: «Лучшие молчали, чтобы на пороге смерти выполнить последнее
партийное поручение, то есть добровольно приносили себя в жертву». Но далее он делает оговорку, что они погрязли в собственном
прошлом, запутались в сетях, сплетенных ими же по законам партийной морали и логики, – короче, все они были виновны, хотя и приписывали себе преступления, которых на самом деле не совершали.
Бывший советский разведчик В. Кривицкий предложил несколько иной вариант объяснения:
Сдавшись после пыток, они все же надеялись, что сама одержимость, с которой они делали свои фантастические признания, даст понять, что и эти признания, и сами показательные процессы – акции
политического характера. Я полагаю, что они хотели, чтобы история
знала, что до самого последнего часа они все еще участвовали в политической борьбе, что они признавались в преступлениях против партии в последней отчаянной попытке служить ей, чтобы избавить ее в
конечном счете от Сталина
1
.
Старые большевики не стали прямо, решительно и непосред-
ственно выступать против сталинско-большевистского режима, который им представлялся в любом случае наследием Октябрьской
революции.
Существует большевистское теоретикообразное обоснование та-
кого странного поведения, сделанное Г.Л. Пятаковым – одним из
шестерки выдающихся партийных лидеров, охарактеризованных
Лениным в своем «Письме к съезду». В 1928 г. Пятаков возглавлял
1
Кривицкий В. Я был агентом Сталина: Записки советского разведчика. М., 1991.
С. 224.
119
торгпредство в Париже, и его там посетил бывший редактор «Торговопромышленной газеты» В. Валентинов, ставший эмигрантом. В беседе с ним Пятаков развернуто раскрыл сущность психологии некоторой части профессиональных революционеров в процессе репрессий.
Он выразил категорическое несогласие с трактовкой ленинских последних статей как «нэповского мировоззрения», так как эти работы
якобы «очень неудачны» и написаны «под давлением болезни» вождя. Пятаков считал главным в идеях Ленина убеждение в том, что
политическая воля партии и ее энергичные действия вопреки объективным условиям являются решающим фактором исторического развития. Сама диктатура пролетариата есть власть, осуществляющаяся
партией, опирающаяся на насилие и не связанная никакими законами. Пятаков так оправдывал эту систему: «Когда мысль держится на
насилии, принципиально и психологически свободная, не связанная
ни с какими законами, ограничениями, препонами, – тогда область
возможного действия расширяется до гигантских размеров, а область
невозможного сжимается до крайних». Поскольку большевизм претворяет в жизнь то, что считается невозможным, во имя его можно,
даже будучи исключенным из партии, пожертвовать своей гордостью
и достоинством. И далее Пятаков категорично сформулировал определение большевизма: «Настоящие большевики-коммунисты – люди
особого закала, особой породы, не имеющей себе исторических подобий. Мы ни на кого не похожи… проникаясь мыслью о насилии, мы
направляем его на самих себя, и если партия того потребует, если для
нее это нужно или важно, актом воли мы сумеем в 24 часа выкинуть
из мозга идеи, с которыми носились годами». Пятаков объяснил это
тем, что личность большевика не «замкнута пределами “я”, а расплывается в коллективе, именуемом партией»… Согласие с партией, по
его мнению, не может выражаться только во внешнем проявлении,
ибо это двурушничество. Подавляя свои убеждения, большевик обязан в кратчайший срок перестроиться так, чтобы внутренне, всем
своим мозгом, всем существом быть согласным с тем или иным решением, постановлением партии. Такой подход почти полностью вписывался в систему взглядов Сталина. Большевистская элита, обладая
всеми возможностями сопротивления, не выступила открыто против
зарвавшегося лидера своей партии, не подняла на него руку.
Назначенный заместителем наркома тяжелой промышленности
Пятаков стал ведущим практиком индустриализации, осуществляя
ее в соответствии с некоторыми идеями троцкизма с идеями троцкизма, совпавшими в данном аспекте со сталинизмом (о чем, конечно,
говорить было запрещено). Подчиняясь антиэтике большевизма, он в
августе 1936 г. призывал в прессе уничтожить Каменева и Зиновьева,
своих бывших соратников, как антисоветскую «падаль». А ког-
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]