Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья
.pdf
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 211
из мрака небытия, в котором мы погребены под обломками великих
руин, нам удастся зафиксировать эту светлую точку вдали, то это
соображение поможет излечить самый упорный пессимизм, и, быть
может, внушить отчаявшимся и тонущим, каких теперь так много, –
желание жить дальше, чтобы работать для родного народа на новом
пути, избранном им самим (курсив мой. – В. Ж.)»1.
И в этом признании судьбы Отечества как высшей ценности заключено свидетельство того, что сотканный из веры в Россию и не
умирающих надежд на ее достойное будущее патриотизм Павла Николаевича Милюкова оказывался готовым вступить в благотворный
дискурс, а может быть, даже и спор, с его убеждениями как историка,
так и политика.
Анализ примет революционной эпохи отодвигает проблемы реформ, мирного, эволюционного развития у Милюкова, как и у большинства мыслителей Русского зарубежья, на второй план. В этом
отличие его видения событий «второй русской революции» от его
прежних истолкований реалий революции первой, что наиболее ярко
видно на примере его работы, вышедшей в свет в 1905 г. и содержащей анализ перспектив развития отечественной государственности
в связи с появлением законоположений 6 августа, предписывающих
учреждение Государственной думы в России как законосовещательного учреждения. Этот первый робкий шаг самодержавной власти
вызвал у лидера российских либералов не только критику, но и позитивные надежды с позиций возможностей эволюционного пути преобразования России.
Царский манифест и Положение о государственной думе от 6 августа 1905 г., «сохраняя неприкосновенным основной закон Российской империи о существе Самодержавной власти» (как формулировалось это в Манифесте), никого не удовлетворили. В записке,
поданной царю 9 октября, председатель Совета министров С.Ю. Витте подчеркивал, что обострение социально-политической обстановки
в стране «с одной стороны, и вихрь революционной мысли, с другой,
унесли общественные идеалы дальше». Безмятежность сохранял
лишь министр внутренних дел А.Г. Булыгин, который объяснял коллеге по министерству Д.Н. Любимову, «улыбаясь своей спокойной
улыбкой», что проведение в жизнь его детища – законосовещательной Думы – создаст в обществе такую ситуацию, когда «и либеральные волки будут сыты, и консервативные овцы – целы»2.
1
Там же. С. 13.
2
Любимов Д.Н. Русское смутное время. 1902–1906. По воспоминаниям, личным
заметкам и документам / авт. вступ. ст. и коммент. К.А. Соловьев. М.: Кучково поле;
Ретроспектива, 2018. С. 265.
212
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
Именно с позиций «либерального волка» и выступил в это время
П.Н. Милюков в опубликованной в Ростове-на-Дону брошюре, где
ставил вопрос «ребром»: «Должен русский государственный строй
развиваться или не должен? Если должен, то следует ли развивать
государственные порядки в духе “исконных начал” или же в духе
“требований жизни”?»1 Отвечая на этот вопрос, он в целом давал
позитивную оценку данному начинанию, идущему, как он надеялся, непосредственно от царя: «Закон 6 августа 1905 года о “Государственной Думе” ввел в русские порядки такую большую и важную перемену, что теперь уже нельзя говорить, будто в этих порядках ничего
менять нельзя. И в манифесте, изданном при этом законе, объяснено,
что жизнь непременно потребует и дальнейших перемен, которые Государь не преминет ввести, как только в них окажется надобность»2.
При этом критические оговорки носят у автора достаточно сдержанный характер: «Для Думы же нужно, чтобы она была совсем
независима от чиновников Государственного Совета и чтобы выборы в нее производились от всего населения, прямо и равно всеми
голосами».
Также не подвергал сомнению Милюков то, что тогда казалось
ему главным: «Как видим, требования жизни и потребности времени
все еще не совсем приняты в расчет при учреждении Государственной Думы. И, однако, исконных начал уже и теперь не удалось уберечь от требований жизни. Россия пошла в развитии своего государственного строя тем же самым путем, которым шли и будут идти все
просвещенные государства»3.
Так что Булыгин был не далек от истины, когда говорил о способности его проекта удовлетворить «волков либерализма». Данная брошюра отражает «стартовое» состояние взглядов лидера российского
либерализма периода становления Партии конституционных демократов с его тогдашней верой в возможность мирной эволюции самодержавия в конституционную монархию.
Объясняя политический (и тактический) смысл такого рода позиции, В.В. Шелохаев подчеркивает, что в условиях обострения революционной активности в стране на исходе лета 1905 г. «обещания
власти созвать законосовещательное представительство породили
в либеральной среде, хотя и хрупкую, но надежду избежать воору-
1
Милюков П.Н. «Исконные начала» и «требования жизни» в русском государ-
ственном строе // Антология мировой политической мысли: в 5 т. Т. IV. С. 347.
2
Там же.
3
Там же. С. 354.
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 213
женного противостояния общества и власти, выйти из системного
общенационального кризиса мирным путем»1.
Так складывались предпосылки для использования кадетами
в необходимых случаях тактики позиционирования себя в роли «оппозиции Его Величества». Однако, ни отброшенная обществом идея
«Булыгинской Думы», ни 12-летняя деятельность законодательной
Думы надежд на такую именно оппозиционность не оправдали.
Сложный путь политической борьбы (и, если хотите, воспитания), который был пройден Милюковым в период между первой
и второй русской революцией, не только привел его к избавлению
от иллюзий эволюционизма и надежд на спасительные реформы,
но и сформировал в конечном счете понимание революции как объективно закономерного явления, имеющего глубокие социальные
корни в противовес взлелеянной ранее парадигме конституционной
революции в форме верхушечного правового и политического переворота. И помог ему в этом собственный анализ событий с позиции
историка-профессионала.
5.3. «Феноменология революции» Л.П. Карсавина
Мировоззрение Льва Платоновича Карсавина прошло сложный
путь становления и эволюции, первым этапом которого было формирование его как историка-профессионала, исследователя Средневековья (в первую очередь, религиозной жизни и проблем культуры),
выработав в нем навыки анализа источников, постижение познавательной ценности факта, понимание непрерывности исторического
процесса и причинно-следственных составляющих отдельных его
этапов. Все это стало необходимой предпосылкой перехода ученого
под воздействием бурных общественно-политических событий начала ХХ столетия, происходивших в России и мире в целом, от эмпиризма, исторической фактологии к проблемам философии истории.
При этом в центре внимания оставались такие факторы исторического самодвижения, как государство, церковь, культура, искусство.
Профессиональные занятия историей привели Карсавина к умозаключению, ставшему основой его понимания прошлого: «В основу
истории мы кладем учение о личности…» Резко противопоставляя
свое видение истории марксистскому и в целом материалистическому ее истолкованию, он утверждал: «Гипотеза классового строе-
1
Шелохаев В.В. Конституционно-демократическая партия в России и эмиграции.
М.: Политическая энциклопедия, 2015. С. 62.
214
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
ния общества и вздорное признание классовой борьбы за существо
истории очень симптоматично, отражая действительное разложение
современного западного общества, умирание в нем личного начала
и упрощение общественных отношений. Богатое разнообразие личной жизни ниспадает в полуживотную сферу и, упрощаясь, сосредоточивается в элементарных стихиях зависти, жадности и ненависти»1.
На приведенных, сугубо идеалистических, основах строится его
концепция революции, подробно изложенная в обобщающем труде
«Феноменология революции», который был впервые опубликован
в Париже в 1927 г. в «Евразийском временнике», т. е. почти через
5 лет после того, как в ноябре 1922 г. он вынужденно покинул Россию
на знаменитом «философском пароходе». За это время, много передумав и увлекшись концепцией евразийства, он предпринимает попытку взглянуть на концепт революции в приложении его к судьбе
«симфонической личности» как некой «многоголосой органической
целостности», объединяющей народ и интеллигенцию – выразительницу его духа. Отсюда революция представляется ему «опасною
болезнью симфонической личности, могущей привести не к новой
государственности, а к смерти, к превращению народа в простой этнографический материал»2.
Отрицая полезность «разлагающегося и потому рационалистического сознания», считая, что абстрактное «космополитично
и “социологично”»3, Карсавин, тем не менее, претендует на выстраивании своей обобщенной схемы этапов эволюции революционного
процесса, полагая, что только так «можно определить природу революции и дать ее феноменологию». Основой для такого обобщения
дают ему «несомненно явления однородные». Их он находит «в применении к таким “великим революциям”, как английская (1640–
1653–1660), французская (1789–1800–1815) и обе русские (1595–
1610–1613, то есть “Смута”, и 1917)»4.
В отличие от социолога П.А. Сорокина, с трудами которого он,
судя по язвительным намекам, был знаком, Лев Платонович выделяет не три, а четыре этапа (фазы) революционного процесса.
Первую фазу он определяет как «вырождение и гибель старого
правящего класса» в результате исчезновения у него «воли к власти»,
что угрожает «самому государственному бытию народа», посягая «на
святая святых его личного самосознания», в силу чего парадоксаль-
1
Карсавин Л.П. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010 (БООМ). С. 206.
2
Там же. С. 216.
3
Там же. С. 214.
4
Там же. С. 202.
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 215
ным образом «в самом разрушении старой государственности народ
выступает в защиту государственности»1.
Вторая фаза революции – это период «так называемой анархии».
Ибо за всеми ее негативными проявлениями «протекает бурный
и творческий процесс – активное стремление государственной сти-
хии себя осуществить, искание нового правящего слоя и новой власти,
болезненное и медленное их нарождение»2.
Третья фаза революции обозначается как «воля народа к новой
государственности». Она «обнаруживается прежде всего как появление на поверхности народной жизни слоя насильников, честолюбцев и фанатиков»3. Именно «фанатизм вождей сплачивает революционный правящий слой, из которого выходят Кромвели, Дантоны
и Ленины»4.
На этом этапе «государственность, утратив историческую и религиозную санкцию, проявляется в виде грубой, но потому именно импонирующей силой, снова разделяя народ на “управляющих”
и “управляемых”»5.
Карсавин не исключает при этом, что «революционная власть будет совершать разумные и полезные акты», но лишь тогда, «когда необходимые, конкретные меры случайно совпадут с идеологическими
предпосылками, что вместе с усложнением жизни будет встречаться
все реже, или когда практика власти разойдется с ее идеологией, что
будет быстро учащаться»6.
Четвертую фазу революции обозначает вхождение в правящий
слой, исчерпавший свои революционные функции, новых деятелей.
Это люди, «потерявшие свою идеологию, а с нею и скромный запас
своей совести. На место воров-идеологов приходят просто воры.
У правящего слоя остается лишь голая власть, смысла которой она
понять уже не может»7. Но именно это свидетельствует о наступлении завершающей фазы процесса, суть которой в том, что революция
«переходит в стадию своей конкретизации, в стадию медленного органического развития, которое всегда неприметно и для большинства
неинтересно»8.
1
Там же. С. 219, 222–223.
2
Там же. С. 225.
3
Там же. С. 229.
4
Там же. С. 232.
5
Там же. С. 229.
6
Там же. С. 232.
7
Там же. С. 240–241.
8
Там же. С. 243.
216
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
Последнюю проблему революции Карсавин видит в том, что народ «должен найти свое настоящее правительство, которое бы в тесной связи с правящим слоем взяло в свои руки выпадающую из рук
его главарей власть и, покончив с революционным доктринерством,
осмыслило новую государственность и само появление свое во главе
ее ясными и конкретно-действенными идеями». Революцию можно
считать законченной в силу того, что «новая национально-государ-
ственная идеология возобновляет связь с прошлым и возвращает народ на его историческую дорогу, с которой он сошел в эпоху револю-
ции, иногда же и задолго до нее»1.
Хотя данная концепция базируется на осмыслении и своеобразном
понимании Львом Платоновичем мирового опыта со ссылками, в том
числе на реалии Английской и Великой французской революции,
повышенный эмоциональный контекст всех этих построений прямо
адресует читателя к российской революционной действительности.
При этом исследователь решительно отмежевывается от чисто
публицистического видения «издалека» советской действительности, сводящегося к сплошному охаиванию: «Историк не должен
уподобляться быку на известных испанских развлечениях и яростно
бросаться на красную тряпку. Красной тряпкой покрываются весьма
различные предметы. В политике революционной власти надо различать выполнение ею конкретных и жизненных государственных
задач, фразеологию и – на третьем и последнем месте – партийноидеологическую политику. Ее губительности не следует ни приуменьшать, ни преувеличивать»2.
Трактовка революционного процесса Карсавиным сходна с социологией революции П.А. Сорокина лишь в том, что оба мыслителя
являются сторонниками в понимании диалектической, остро противоречивой природы данного явления. Разнятся же их концепции
тем, что Сорокин делает упор на поведение человека, а Карсавин сосредоточен на анализе его внутреннего мира, рассматривая народ,
нацию в виде «симфонической личности» как «многоголосой органичной целостности», стихийно ищущей новые формы жизни, новую
государственность.
«Личность, – утверждает он в своем труде “Философия истории”, – индивидуализирует тенденции эпохи, национальности, культуры: она для них “показательна”, символична, характерна. Она часто
“типична”, потому что тип и есть яркая индивидуализация стяженно-
1
Карсавин Л.П. Избранное. С. 244.
2
Там же. С. 235–236.
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 217
всеединого. Она типична или в личном своеобразии ее, или в отдельных, особенно ясно выражаемых ею качествованиях»1.
Идеями видения природы революции через призму познания
русской души и русского духа пронизана статья Карсавина «Религиозная сущность большевизма» (Берлин, 1925). «Большевизм, то
есть максимализм, – утверждается в ней, – кажется нам в высшей
степени характерной особенностью русского народа. Русские были
большевиками от начала своей истории. Это значит, что их идеалы,
цели и планы всегда были величественны и грандиозны, всегда абсолютны. Они утверждают недостижимое и отрицают половинчатое
и относительное, презирают или ненавидят все компромиссы»2. В революции он склонен усматривать пробуждение «дремлющего духа»
народа, обнаружившего при этом «сверхчеловеческую энергию».
И это пробуждение «может стать симптомом новой жизни»3.
Нетривиально на фоне достаточно распространенных эмигрантских штампов относительно антинародной сущности утвердившегося в России нового строя решается Карсавиным и проблема «большевики и народ». «Не народ, – утверждает он в своем труде “Философия
истории”, – навязывает свою волю большевикам, и не большевики
навязывают ему свою. Но народная воля индивидуализируется и в
большевиках; в них осуществляются некоторые особенно существенные ее мотивы: жажда социального переустройства и даже социальной правды, инстинкты государственности и великодержавия»4.
Так, находясь вдали от России, недостаточно четко представляя ее
советские реалии, отвергая в целом коммунистический эксперимент,
но не желая расставаться с верой в будущее своей страны, Лев Платонович ищет в русской душе то, что способно привести народ, нацию
как «симфоническую личность» – через, быть может, долговременные испытания – к «просветлению эмпирического бытия», достойному будущему. Этим представлениям он остается верен и тогда, когда
по воле судьбы снова оказывается в советской России, заканчивая
свой жизненный путь в инвалидном лагере Абель на севере Республики Коми.
Итак, суждения лучших представителей постреволюционной
русской эмиграции в лице ученых профессионалов – социологов
и историков – по проблеме «Революции и реформы как социальные
явления» имеют свою ярко выраженную специфику, отличающую их
1
Там же. С. 441.
2
Там же. С. 192.
3
Там же. С. 200.
4
Там же. С. 693.
218
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
от взглядов ряда мыслителей сугубо философского типа восприятия
объективной действительности.
Эта специфика заключается прежде всего в опоре на факты, что
предполагает определенные самоограничения в суждениях и выводах,
вызываемые «диктатом фактов». В итоге это оборачивается большей
трезвостью в суждениях и, конечно же, доказательностью в выводах,
нацеленностью на познание сложного, противоречивого характера
революционных явлений и процессов, их итогов и последствий.
Исследователя-профессионала, будь то социолог или историк,
отличает четкое видение того, как из конкретных событий и явлений формируются процессы, развивающиеся и видоизменяющиеся
во времени. В данном случае это приводит их к выводу о неизбежности революций в мировой истории, включая сюда и российские
революции.
Большим преимуществом профессионала является системное
знание им как отечественной, так и мировой истории, что позволяет организовать сопоставительный анализ похожести, однотипности
российского и зарубежного опыта, исключающий достаточно распространенные суждения философствующих эмигрантов о «хорошем
Феврале» и «плохом Октябре» или даже о «плохой» российской революции в отличие, например, от «хорошей» Великой французской
революции.
Наконец, патриотизм профессионала не носит стихийно-эмоционального характера. Он выверен знанием и пониманием как минусов,
так и плюсов исторического пути, пройденного страной, отличается
стремлением к выявлению его стержня, мейнстрима. Отсюда и вера
в будущее страны и народа носит достаточно трезвый, взвешенный
и осознанный характер.
Что же касается реформ, то рассмотренные нами взгляды и оценки
этих ученых-исследователей Русского зарубежья позволяют увидеть
их в качестве антиподов и в какой-то мере лекарственных средств от
революции, позволяя нам сегодня с точки зрения современной теории модернизации глубже подойти к пониманию того, что две родные сестры модернизации – благоразумная Реформа и взбалмошная,
отчаянная Революция – проявляют свой нрав в зависимости от страны, времени и обстановки, демонстрируя не только принципиальную
несхожесть характеров, но и родственные черты. Это дает основание
для постановки вопроса о национальной и стадиальной специфике
известных в мировой истории революций и реформ и, в частности, об
их особом российском типе.
Глава 6
Великая российская революция 1917 года:
реалии и последствия
6.1. Великая российская революция: анализ процесса
в общественной мысли зарубежья
олгое время в общественном и научном сознании господствовала точка зрения об отсутствии целостности революцион-
Д
и развитие революционных событий разделялись на несколько взаимосвязанных между собой периодов: буржуазно-демокра тической
Февральской революции, двоевластия, Октябрьской революции
и Гражданской войны. Современная концепция революционного
процес са трактует его как Великую российскую революцию, при
этом выделяются события февраля–октября 1917 г. (падение монархии и установление республики в России), корниловский мятеж,
выборы в Учредительное собрание, установление советской власти
и Гражданская война.
режима в России носила исключительно иллюзорный характер, большая часть российского общества с легкостью отказалась от многовековой традиции самодержавной власти. У. Чер чилль писал о развале
Российской империи, которая в одночасье «рухну ла на землю, съеденная заживо, как Ирод давних времен, червями»1. Самодержавие
пало настолько стремительно, будто бы не было столетий «богоизбранной власти», оно исчезло окончательно и бесповоротно, так и не
успев опробовать на себе давно обсуждавшиеся в обществе варианты
модернизации.
власти четко «уложила» события 1917–1921 гг. в рамки большевистских идеологем. С 1930-х гг. в сознании советского общества прочно
утвердился миф о двух принципиально разных рево люциях: «ущерб-
ного процесса 1917–1921 гг. в России. Соответственно, ход
Историческая практика показала, что крепость монархи ческого
Политическая догма сменившей самодержавный строй советской
1
См.: Торкунов А.В. Изучая Великую русскую революцию // Вестник МГИМО–
Университета. 2017. 3(54). С. 9.
220
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
ной» буржуазной, произошедшей в феврале 1917 г., и «настоящей»
социалисти ческой, свершившейся в октябре 1917 г. Произошедшая
революция, ее подлинный смысл и историческое значение занимали
важное место в идейных исканиях русских эмигрантов, покинувших
Россию в силу политических обстоятельств. Оказавшаяся за пределами охваченной революционным хаосом империи, русская интеллектуальная элита переосмысливала случившееся в проекции его
влияния на судьбы России и мира. Для эмигрантов было важно определить не только масштаб события, его причины, суть и последствия,
но и меру собственной вины в подготовке революционного кризиса.
«История проклянет вождей наших, так называемых пролетари ев,
но проклянет и нас, вызвавших бурю», – писал П.Н. Милюков. Годы
эмиграции лишь укрепили в его сознании мысль о том, что «спасение
России в возвра щении к монархии… народ не способен был воспринять свободу...»1.
В эмиграции русская интеллигенция, в своем подавляющем большинстве, переоценила отношение к революции: воспитанная на преклонении перед революционными традициями, в свое время она
практически без колебаний приняла Февраль 1917-го. Однако дальнейшие события показали, что путь революции оказался не таким, каким представлялся ранее. Это несоответствие идеала и реальности во
многом объясняло характер перестройки мировоззрения эмигрантов.
Наиболее распространенной точкой зрения в общественно-политической среде зарубежья была мысль о двойственном характере
русской революции: «благодетельной, февральской, и другой – злокозненной, октябрьской, кем-то и как-то навязанной». Отсюда одни
эмигранты («левые» по своим политическим взглядам) считали революцию исторически неизбежной, другие («правые») смотрели на нее
как на историческую катастрофу2. Среди представителей либерально-демократической и либерально-консервативной общественности
доминировал взгляд на революцию как на единый политический
процесс, в связи с чем революционный Октябрь рассматривался естественным и логическим продолжением Февраля. Идеологами этой
концепции были П.Н. Милюков, П.Б. Струве, П.И. Новгородцев.
Разделяя мнение о единстве революционного процесса, эмигрантские деятели существенно расходились в его оценке. Приверженцы
1
Булдаков В.П. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия.
М.: РОССПЭН, 1997. С. 205.
2
См.: Омельченко Н.А. В поисках России: Общественно-политическая мысль
русского зарубежья о революции 1917 г., большевизме и будущих судьбах российской государственности (историко-политический анализ). СПб.: Изд-во РХГИ, 1996.
С. 179–183.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]