Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья

не принимал, по крайней мере, по трем причинам. Во-первых, в Рос­сийской империи не находила своего развития русская националь­ная идея; периферия государства (Малороссия, Новороссия, Кавказ) доминировала в культурном пространстве России, «заглушая» го­лос великоросса. «Русская классическая литература ХIX века – ли­тература черноземного края, лишь с XVI–XVII веков отвоеванного у степных кочевников. Тамбовские, пензенские, орловские поля для нас стали самыми русскими в России. Но как бедны эти места историческими воспоминаниями. Это деревянная, соломенная Русь, в ней ежегодные пожары сметают скудную память о прошлом. Здесь всего скорее исчезают старые обычаи, песни, костюмы. Здесь нет этнографического сопротивления разлагающим модам городской цивилизации. С начала ХХ века литература русская бросает и чер­ноземный край, оскудевший вместе с упадком дворянского землевла­дения. Выдвигается новороссийская окраина, Одесса, Крым, Кавказ, Нижнее Поволжье»1. Во-вторых, «для самой России насильственное продолжение имперского бытия означало бы потерю надежды на ее собственную свободу. Не может государство, существующее терро­ром на половине своей территории, обеспечить свободу для другой. Как при московских царях самодержавие было ценой, уплаченной за экспансию, так фашизм является единственным строем, способным продлить существование каторжной империи. Конечно, ценой даль­нейшего ухудшения ее культуры»2. В-третьих, продолжение суще­ствования империи было чревато серьезным кризисом российской государственности. Неизбежное ослабление большевистской власти, согласно прогнозам Федотова, неминуемо будет сопровождаться се­паратистскими тенденциями на окраинах, лишь временно сдавлива­емых деспотической властью центра. Распад же государства вызовет экономические трудности и кровавые потрясения, в особенности на Кавказе. По мнению Федотова, в сохранении империи были заин­тересованы исключительно правящие верхи, одержимые «похотью власти: пафосом неравенства, радостью унижения, насилия над сла­бым. Это языческий комплекс для России XIX в. означал кричащее противоречие между политикой государства и заветами ее духовных вождей. Русская литература была совестью мира, а государство – пу­галом для свободы народов. Потеря империи есть нравственное очи­щение, освобождение русской культуры от страшного бремени, ис­кажающего ее духовный облик»3.

знание своей русскости, эта формула получит следующий вид: мало­русское, русское, российское»1.

Сохранение государственного единства представлялось тем более важной задачей, что его исчезновение ставило под сомнение суще­ствования множества этносов и культур, которые с неизбежностью были бы поглощены соседями. «Большинство народов, населяющих Россию, как островки в русском море, не могут существовать отдель­но от нее; другие, отделившись, неминуемо погибнут, поглощенные соседями. Там, где, как на Кавказе, живут десятки племен, раздирае­мых взаимной враждой, только справедливая рука суперарбитра мо­жет предотвратить кровавый взрыв, в котором неминуемо погибнут все ростки новой национальной жизни, что касается Украины, то для нее роковым является соседство Польши, с которой ее связывают вековые исторические цепи. Украине объективно придется выбрать между Польшей и Россией, и отчасти от нас зависит, чтобы выбор был сделан не против старой общей родины»2.

Федотов констатировал, что человечество еще не нашло удачного соотношения между свободой и организацией. Даже те страны хри­стианского мира, где не восторжествовали «враги свободы» (наподо­бие фашистов и большевиков), были, по его мнению, весьма далеки от христианского идеала. Г.П. Федотов скептически оценивал «буржу­азный» уклад европейской жизни, который неизбежно сказывался на нравственном состоянии общества. «Чего стоит одна прививка бур­жуазного мировоззрения… Если дворянство привило буржуазии дух Вольтера, то буржуазия пролетариату – догматический материализм. Отсюда вырастает мелкая и даже пошлая система жизненных и нрав­ственных ценностей, которая воспитывает в рабочем, едва остывшем от революционного пыла, гедонизм мелкого буржуа»2. В таком обще­стве свобода, лишенная целеполагания, становится мнимой.

реформ – и судебной, и земской – с принципами абсолютизма и вела к одному из двух последствий; либо в результате всех этих реформ принцип абсолютизма должен был быть упразднен и объявлено на­стоящее правовое государство. Либо правовые начала реформы ше­стидесятых годов будут находиться в вечном трении с принципом абсолютизма, и абсолютизм их уничтожит…»1 Подобная ситуация дестабилизировала всю систему социально-правовых отношений. Противостояние между обществом и государством вошло в новую стадию. Самодержавие пыталось свести к минимуму результаты Ве­ликих реформ, в то время как общество яростно отстаивало дарован­ные права. Охранительная политика в условиях пореформенной Рос­сии была внутренне противоречива и крайне неэффективна. В итоге власть была вынуждена пойти на введение конституции. Однако при этом значимые социальные, правовые институты остались архаич­ными. Иными словами, важнейший атрибут современного правового государства и гражданского общества возникал в неприемлемых для этого условиях. «В шестидесятых годах начали снизу и не успели до­вести доверху. В начале XX века начали сверху, ничего не изменив снизу. В моем понимании исторического момента в этом весь корень вопроса. Необходимо было сейчас же провести все устои обществен­ной жизни в соответствие с этими верхними принципами, если же этого не было сделано, то провозглашение конституции не только не было бы плюсом, а явилось бы минусом; оно отнимало у самодержа­вия, в чем была его сила, не давая ему выгод правового государства»2. Иными словами, политическим игрокам того времени не хватало ин­теллектуальной честности. Они приучили себя к некоторым словам и понятиям, не вполне понимая их значение. Следует ли из этого, что данные понятия себя дискредитировали по окончанию Первой миро­вой войны?

ственного здания, которое погребло всякую надежду на учреждение подлинно правового строя. С другой стороны, борьба за укрепление существующего строя без учета прав и свобод личности точно так­же вела к крушению режима. Важен баланс интересов, который не чувствовали ни представители власти, ни ее оппоненты. В связи с этим В.А. Маклаков вынужден был признать, что значительную роль в дестабилизации внутриполитического положения Российской империи сыграла либеральная общественность и непосредственно конституционно-демократическая партия. «Общественность была ниже правительства не только по опыту и умению, но по пониманию положения, по мужеству и патриотизму. Основная черта обществен­ности была трусость, не за Россию, а за себя, за свою безопасность и свое положение»1. Иными словами, общественность не ассоцииро­вала себя с государством и не могла взглянуть на проблемы, стояв­шие перед Россией, с государственной точки зрения. При этом она не предлагала реальную альтернативу сложившемуся режиму. Буду­чи в непримиримой оппозиции правительству, она при этом полно­стью заимствовала его логику, алгоритмы решений. «Она боролась с властью в деталях, стояла на тех же самых позициях идеологии, на которых стояла и самая власть. Мы одинаково были этатистами, и вся разница между нами была в том, что для одних власть должна была принадлежать правительству, а для других – парламенту; мы одинаково хотели сильной центральной власти и с большим прене­брежением относились к индивидуальным правам»2. Это произошло по той причине, что десятилетиями общественность воспитывалась на неприятии правительственной политики, считая, что корень всех бед России – в порочной системе управления. Следствием того стало убеждение, что решение любой проблемы может исходить исключи­тельно от власти. «Это мировоззрение, при котором, только прикаса­ясь к государственной машине положительно и отрицательно, можно работать на страну, – это мировоззрение целого поколения»3.