Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья
.pdf
Глава 3. Русская ментальность и духовность 131
интеллигенции. Задача преодоления стереотипов в оценках народной
ментальности была очень актуальна. Больше всего об этом говорили
историки эмиграции. Историк Л.П. Карсавин в эмиграции обращал
внимание на историческую изменчивость российской ментальности.
Он выступал против распространенного приема постоянно сравнивать русскую историю революции с французской, называя это антиисторизмом. Чувство истории, которое постепенно формируется как
ментальная черта, на его взгляд, есть важнейший признак зрелости
нации. Как эпохи, так и народы бывают исторические и неисторические. «Историзм зарождается, когда в народе, т. е. в лучших выразителях его, пробуждается и стремится себя высказать национальное
самосознание» – тогда стихийная «природа народа», его дух получает
свое историческое выражение1.
Резкие изменения в характере русского народа в ХХ в. замечали
авторы мемуаров, литераторы, публицисты. Даже при недостаточности информации из советской России эмоциональное восприятие
подчас угадывало верные тенденции. В.Ф. Ходасевич в своей речи на
пушкинском празднике в 1921 г. говорил: «Немало доброго принесла
революция. Но… вместе с войной принесла она небывалое ожесточение и огрубение во всех без исключения слоях русского народа»2.
В 1918 г. А. Белый написал строчку о России («Невероятная – Тебя я
знаю: / В невероятностях люблю!»), которую в черновиках до 1922 г.
несколько раз переделывал, меняя ее смысл на противоположный:
«Тебя я знаю» – «Тебя не знаю», так и не придя к окончательному
варианту3.
Религиозные философы зарубежья в составе исторического фактора формирования духа нации особо выделяли религиозный фактор.
С.Н. Булгаков мировоззрение и уклад жизни русского народа определял в первую очередь христианской верой. Национальная идея, по
его мнению, опирается не только на этнографические и исторические
основания, но прежде всего на религиозно-культурные, она основывается на религиозно-культурном мессианизме, в который с необходимостью отливается всякое сознательное национальное чувство.
Г.П. Федотов дополнял исторический и религиозный фактор культурным воздействием. По его убеждению, в процессе исторической
эволюции нация приобретает культурное единство, в которое входит
религия, язык, система нравственных понятий, общность быта, ис-
1
Карсавин Л.П. Без догмата [1923] // Карсавин Л.П. Соч. С. 449.
2
Ходасевич В.Ф. Колеблемый треножник [1921] // Ходасевич В.Ф. Тяжелая
лира: Сб. произведений. М., 2000. С. 159.
3
Русский Берлин. М., 2003. С. 199.
132
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
кусство, литература. Таким образом, сочетание различных факторов
обеспечивало единство ментальности в ее исторических, религиозных, культурных и политических параметрах.
3.5. Эмигрантские мифы и «сны о России»
Трагический опыт революции и Гражданской войны значительно
корректировал традиционные оценки характера русского народа, заставлял искать неизвестные грани менталитета и новые факторы воздействия на него. Но одновременно создавались новые стереотипные
суждения, складывался своего рода эмигрантский «миф о России»,
а у молодого поколения представления о потерянной родине и вовсе
были на уровне «грез и снов». Чем меньше было реальной информации о том, что происходит с людьми в советской России, тем фантастичнее порой оказывались суждения эмигрантских авторов. Образ
советского человека в эмигрантской мысли вообще не сложился, отторгаемый надеждами на «исцеление России». Разумеется, эмигрантские авторы пытались учесть результаты воздействия на менталитет
русского человека новых условий, власти коммунистической идеологии и власти большевиков. Но в этих размышлениях на первом месте стояли собственные чувства автора и его фантазии. Тем не менее
интересны даже пристрастные суждения о направлении ментальных
изменений в русском народе в ХХ в.
Историк Б.П. Вышеславцев пытался найти разгадку национального характера в бессознательной сфере народной психологии через
мудрость народного эпоса в которой, по его словам, «подсознательная душа народа высказывает… то, чего она втайне желает или чего
боится». В своем докладе «Русский национальный характер», зачитанном им в Риме в 1923 г., но изданном уже после Второй мировой
войны, он подвергал психоаналитическому толкованию русские народные сказки. Автор приходит к выводу, что русский народ «боится
бедности, еще более боится труда», но всего более боится фатального «горя», которое «привязывается к нему» и наполняет его жизнь
бедами независимо от усилий героя. Изучение устного народного
творчества дало Б.П. Вышеславцеву идею изучать советскую ментальность по ее бытовым проявлениям – тем, что ему удавалось найти в газетах, или на основе иной информации из СССР. Как и многие другие мыслители зарубежья, он пытался найти причины победы
большевиков в глубинных структурах национального сознания. Не
найдя прямой связи между ментальностью русского народа и реалиями духовной и культурной жизни в СССР, Б.П. Вышеславцев
Глава 3. Русская ментальность и духовность 133
сделал вывод о культурной и социальной несовместимости духовной жизни народа с большевистской идеологией. «Нет ничего более
противного для русского человека, как законничество, комиссариат
и бюрократизм, составляющие сущности социализма, нет ничего более чуждого и неуместного на фоне русской природы, ее лесов, полей
и деревень, как эти красные тряпки и звезды, и лозунги. Для социализма нужна каменистая почва лондонских или парижских предместий; в русском черноземье он не пускает ростков... Русская поэзия,
русская музыка, русский язык отказываются вмещать марксизм»1.
Однако он был уверен, что все «исторические приобретения и потери» так или иначе отразятся на ментальности и духовности русского народа, на психическом складе нации. По этой же методике
действовал писатель Г.Д. Гребенщиков, представлявший «этнографическую струю» в эмигрантской литературе, в рассказе «Русская
песня». Он рисовал картины России, встававшие в его воображении
вместе с «простыми народными песнями», которые рождали «целый
рой воспоминаний». «Это голос всей истории и всей тысячелетней
культуры нашего народа»2.
Как полагали эмигрантские авторы, главный удар национальной
ментальности был нанесен введением классового принципа взамен
национальных интересов. Национальное сознание испытало болезнь
интернационализма, прививку классового сознания, забвения национальной культуры и национальных интересов. «Советский человек»
в своем отношении к родине становился мало похож на прежнего
россиянина. Г.П. Федотов в 1929 г. писал, что теперь национальное сознание «должно быть одновременно великорусским, русским
и российским», а власть пытается его сформировать то как интернациональное, то как советское3. Г.П. Федотов отмечал и особое положение русской ученой эмиграции, под влиянием которого она делает
те или иные выводы. Эмиграция обладала уникальным интеллектуальным опытом, поскольку знала прежнюю Россию, а теперь «может
видеть оба склона – и Европу, и Россию». Но эта интеллектуальная
возможность нивелировалась эмоциональным отношением и к Европе, и к России, поскольку «мы не свидетели, а жертвы истории»,
«мы ходим в кровавом тумане» что исключает объективность подхо-
1
См.: Вышеславцев Б.П. Русский национальный характер [1923] // Вопросы фи-
лософии. 1995. № 6.
2
Гребенщиков Г. Русская песня [1934] // Литература русского зарубежья: в 5 т.
Т. 3. М., 1997. С. 189–190.
3
Федотов Г.П. Будет ли существовать Россия? [1929] // Федотов Г.П. О святости,
интеллигенции и большевизме: Сб. статей. С. 25.
134
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
дов, «наши суждения ослепляет эгоизм горя»1. Эмигранты говорили
о больной России, видели, что больна Европа, понимали, что больна
и сама эмиграция.
За эмигрантскими «снами о России» стоял некий универсальный
сюжет, архетип России. Точнее, это даже четыре ее архетипа и образа: образ новой советской России, зарубежной «России № 2», «потерянной» прежней России и России будущего. Этот сложный симбиоз
определял структуру эмигрантской мысли. Почти до конца 1930-х гг.
она соединяла в себе дореволюционные интеллектуальные стереотипы, ностальгию по прошлой России, попытки серьезных исследований нового материала о современной России и неистовую надежду
на будущее. Постепенно преодолевался дореволюционный стереотип
прежних славянофилов и западников разделять черты русского народа на «исконные» и «заимствованные». Разделение на монархические, либеральные или социалистические идеологии также практически потеряло смысл с интеллектуальной точки зрения. Более
заметное влияние на формирование новых представлений о русском
характере оказывало сложившееся в эмигрантской среде разделение
на «непримиримых» и «примирившихся» с существованием СССР
и «советского народа» вместо России и русских. Заметны были различия и между поколениями эмигрантов.
Для эмиграции опыт революции, Гражданской войны и строительства социалистического общества заставлял пересматривать ее
характеристики русской души не в плане их ошибочности, а с точки зрения тенденций их трансформации в современной России.
Г.В. Флоровский писал в 1937 г.: «В революции открылась жесткая и жуткая правда о русской душе, открылась вся эта бездна неверности и давнего отпадения, и одержимости, и порчи. Отравлена,
и взбудоражена, и надорвана русская душа»2. Повышенное внимание
к характеристикам новой русской ментальности вызывалось и теми
кризисными явлениями в Европе, которые происходили в 1930-е гг.
«Падение кумиров», крах прежнего гуманизма, наступление фашистских, националистических идеологий – все это заставляло критически всматриваться в прежние характеристики ментальности: «Наступает и уже наступило время открытого спора и тяжбы о душах
1
Федотов Г.П. Россия, Европа и мы [1932] // Кентавр. 1991. Январь–февраль.
С. 148.
2
Флоровский Г.В. Пути русского богословия [1937]. С. 427.
Глава 3. Русская ментальность и духовность 135
человеческих», – писал Г.В. Флоровский. Надежда еще оставалась:
«Не замкнулся еще и русский путь»1.
Появление в интеллектуальном пространстве евразийцев, «младороссов», «новоградцев» было вызвано желанием создать иную концепцию русской истории, найти такие черты ментальности русских,
которые бы давали надежды на будущее. Сторонников этих концепций мало интересовали научные изыскания о русской ментальности.
Они строили свой миф о России, опираясь на избранную ими «точку
роста» в русской душе, нередко игнорируя все, что не укладывалось
в их концептуальную схему. Как и вся эмиграция, представители евразийской мысли не могли смириться с унижением России, с оценкой ее «отсталости» и непохожести на Европу и стремились саму отсталость превратить в предмет гордости.
Принимая тезис о роли пространства в русской истории, течение евразийцев сделало это обстоятельство ключевым моментом
для русской ментальности. Евразийскую теорию поддерживали молодые эмигранты, но формировали этот новый взгляд и достаточно
известные мыслители. Помимо полемических статей Н.С. Трубецкого, П.П. Сувчинского, П.Н. Савицкого и др., некоторые принципиальные позиции концепции исторического полицентризма развивали Г.В. Вернадский, Л.П. Карсавин, Г.Ф. Флоровский, некоторое
время их поддерживали И.А. Ильин, П.М. Бицилли. В данном случае
сыграло роль то, что эмигранты были непосредственными свидетелями тяжелого социального и гуманитарного кризиса Европы. Установка «европеизма», прежде сильная в русской мысли, подверглась
критической атаке. Два с лишним века европеизм воспринимался
русской мыслью как носитель прогрессивности. Молодое поколение
евразийцев утверждало, что ориентация русской мысли и вообще
русской цивилизации на Европу изжила себя. Европа сама неизлечимо больна, ее прогрессивная роль в истории человечества исчерпана, идеология Запада оскудела. Произошло то, о чем уже говорила
русская мысль в 1920-е гг.: крах кумиров и закат Европы, наступило
ее «новое средневековье». В Европе теперь нет учителей для России,
нет теорий, окрыляющих надеждой, направленных на созидание.
России надо искать собственный путь. Талантливые молодые русские ученые и философы, встретившиеся случайно в Софии в 1921 г.,
обнаружили у себя даже не сходные мысли или идею, а сходное «настроение». И.А. Ильин позже называл это «проснувшимся патриоти-
1
Там же. С. 427, 429.
136
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
ческим инстинктом». Он как раз критиковал евразийцев за эту эмоциональную «придуманность», искусственность, хотя «народный дух
сочинить нельзя»1.
Ключевым в евразийской теории было утверждение о многих
центрах формирования цивилизаций – своего рода полицентризм.
С этой точки зрения Россия могла претендовать на сложившийся
самостоятельный и уникальный цивилизационный центр, который
можно назвать Евразией. Ни азиатское, ни европейское влияние
в разные времена не смогли изменить уникальность «евразийской
цивилизации» – России. Все прочие аргументы евразийцев («туранский элемент» русского этноса, вторичность «европеизации», географический фактор и др.) – лишь развитие этого центрального положения. Вывод также был однозначным. Первый шаг – самопознание
нации. Следовало отказаться от «европеизма», а «славянофильство»
использовать только для «изживания пессимизма» по отношению
к себе, к России.
Хотя Л.Н. Гумилев назвал евразийство «мощной исторической
школой»2, его довольно широкое распространение получилось
большей частью из-за обширной критики и обсуждения, в котором
участвовали лучшие умы зарубежья: Н.А. Бердяев, И.А. Ильин,
А.А. Ки зеветтер, П.Н. Милюков, Г.В. Флоровский и др. Главный
вклад евразийцев как раз состоял в их первоначальной идее полицентризма человеческой цивилизации. В статье «Окамененное бесчувствие» (1926) Г.В. Флоровский указывал на большую чувственную,
а не интеллектуальную составляющую (или эмоциональное осуждение – или «крики восторга») дискуссии по поводу новой теории.
А в целом евразийство было симптомом кризиса «европеизма» в русской мысли.
3.6. Религиозное содержание духовности
Если ментальность в значительной степени располагается в области бессознательного, стихийного, мифологического и образного, то
духовность означает осознание нации самой себя в мировоззренческих концепциях, культурных предпочтениях, моральных принципах
и господствующих религиозных учениях, а также в появлении «духовных героев» нации, ее образцов и идеалов. Изменения менталь-
1
См.: Ильин И.А. Самобытность или оригинальничанье // Русская мысль. Па-
риж. 1927. № 1.
2
См.: Гумилев Л.Н. Заметки последнего евразийца // Наше наследие. 1991. № 3.
Глава 3. Русская ментальность и духовность 137
ности происходит, когда духовная культура критическим образом
утрачивает свою эффективность. Трансформация базовых оснований культуры – тех, что формируются на основе ментальности – происходит двумя потоками. Первый из них – почти бессознательный,
формируется как самоорганизация культурных запросов, смена духовных интересов большинства членов общества. Он выражен в сказках, мифах, привычках, пристрастиях людей, в религиозных учениях
и верованиях. Второй поток – сознательная и целенаправленная пропаганда, которая исходит от властных структур, а также духовное содержание литературы и искусства. Главную роль здесь играют школа,
воспитание, культурная деятельность.
Проявления русской духовности занимают достаточно большое
место в сочинениях эмигрантов. Как правило, анализировались рубежные, знаковые проявления русского духа: раскол, петровская
«вестернизация», Пушкин, Достоевский, Толстой, Серебряный век,
революция и Гражданская война – вот главные маркеры в содержании русской духовности. Доминирование религиозных мыслителей
в философии эмиграции определило идеалистическую установку
в подходах к проявлениям ментальности и духовности. Мысль русской эмиграции большей частью разделяла утверждение С.Л. Франка о реальной природе как индивидуальной, так и коллективной души
и, соответственно, всей духовной жизни, которое было сделано им
в 1917 г. в магистральной работе «Душа человека». На ошибочность
«материалистического прочтения истории, который не учитывает явления духовного порядка», указывал и историк А.А. Кизеветтер, что
отражало общность не только философской, но и исторической мысли эмиграции. Он был убежден, что хотя «читать в душе народа не
дано никому», без учета этого фактора невозможно понять русскую
историю вообще1. Пытаясь обосновать методологию научного изучения таких понятий, как «душа народа», «духовная жизнь», историк
и религиозный философ Л.П. Карсавин в 1922 г. обращал внимание,
во-первых, на структурное содержание этих понятий, во-вторых,
на их историческую, социальную и культурную «привязку», не допуская распространения красивых метафор на всю «русскую душу»
вообще. Для характеристики содержания духовности он обращался
не к «предназначению» русского народа, а к тому, чем русский народ
уже стал велик: «тем, что он уже сделал, тем, что уже актуализировал
1
См.: Кизеветтер А.А. Общие построения русской истории в современной литера-
туре // Современные записки. 1928. № 37.
138
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
и актуализирует в себе: своею вековой государственностью, своею духовною культурою, церковью, наукой, искусством…»1.
Духовное единство, т. е. сходные предпочтения в быту, культуре, единый язык и религия, сходные представления о добре и зле,
философ И.А. Ильин считал обязательным для определения нации.
Хотя он допускал, что «предметность» духовного состояния народа
может меняться довольно быстро, но соглашался с тем, что выражения духовности в разные времена будут иметь глубинное сходство
по своему типу. Главным содержанием национальной духовности,
которое и обеспечивало ее единство, И.А. Ильин считал православную религиозность. В этом с ним были согласны практически все
философы зарубежья. Они рассматривали религиозность в самом
широком смысле этого понятия, а не только как вовлеченность в церковную жизнь. С.Н. Булгаков еще до революции писал, что религия
как конкретная вера «вписывает» человека в окружающее духовное
пространство, делает его частью национального сообщества. Религия в более широком, духовном смысле определяет «те высшие
и последние ценности, которые признает человек над собою и выше
себя, и то практическое отношение, в которое он становится к этим
ценностям»2. Через религию можно найти «душевную сердцевину»
в человеке, «расшифровать» культурный код нации, т. е. узнать о ней
самое важное и сокровенное, понять ее. Позже Н.О. Лосский в книге
«Характер русского народа» (1957) уже определенно исходил из первенства объединяющего характера в структуре русской духовности,
используя термин «религиозно-культурный мессионизм». Однако
следует сказать, что эмпирический материал для такого вывода он
черпал во многом из произведений и миросозерцания Ф.М. Достоевского. Его книге о русском народе предшествовала целая серия статей
о Достоевском: духовная биография писателя (1946), «Достоевский
и его христианское миропонимание» (1953), «Зло и добро в произведениях Достоевского» (1956).
Особенно эмоционально отстаивал системообразующую роль
религиозности для русской духовности И.А. Ильин. Почти до конца 1920-х гг. он проповедовал «белую идею», в которой главное место занимали традиционные ценности: православие, монархия, народность. В статьях «Родина и мы» (1926), «О сопротивлении злу
силою» (1925) он поддерживал активное сопротивление больше-
1
Карсавин Л.П. Восток, Запад и русская идея [1922] // Карсавин Л.П. Соч. М.,
1993. С. 164.
2
Булгаков С.Н. Карл Маркс как религиозный тип [1906] // Литература русского
зарубежья: в 5 т. Т. 2. С. 401.
Глава 3. Русская ментальность и духовность 139
вистской власти. «Мы должны укреплять и закалять свои душевные силы, приобретая умение молиться, не бояться, молчать, вести
конспиративную работу, хладнокровно готовить и наносить удары
в борьбе»1. В более поздних работах И.А. Ильин говорил о нацио-
нальном характере, который обязательно включает в себя православие, но ему недостает дисциплины, а потому духовная жизнь
в России страдает явными крайностями. «Столетиями строили его
монастырь и армия, государственная служба и семья»; православие
формировало «дивные, величавые образы: русские подвижники, русские воины, русские бессребренники»2. Православие в России получило в лице И.А. Ильина самого преданного, самого романтического
защитника. Фактически он создал своего рода миф о русской религиозности, поэтизируя и идеализируя ее. Даже признавая, что русская
духовная культура «чрезмерно созерцательная», он и в этом находил
ее преимущество перед западной «рассудочной» культурой, считая ее
«культурой сердца, совести и чувства»3.
Патриотизм и чувство родины, по Ильину, рождаются религиозностью и составляют фундамент народного духа. Чувство родины –
это «творческий акт духовного самоопределения». Именно в духовной культуре содержится суть национального сознания и характера.
Осознанная этническая и национальная принадлежность пробуждает
в человеке духовность, которая должна иметь форму национальной
духовности. Познать «душу народа» означает познать духовность его
национального характера. И.А. Ильин считал, что именно религиозная составляющая национальной духовности делает национальную
культуру всечеловеческой, сообщает ей определенность.
В эмиграции И.А. Ильин рассматривал православие в России как
будущий путь духовного обновления, видя в религиозности нечто
большее, нежели принадлежность к какой-либо конкретной конфессии. Люди, которые в быту «не выговаривают вслух своей веры», тем
не менее могут иметь жизненные ценности, совпадающие с христианскими заповедями. Духовная жизнь в рамках православия может
быть не воцерковленной, но проникнутой самыми высокими нравственными идеалами, которые обнаруживают «главную ценность
жизни, составляющую предмет веры». Человек может сам «строить
свою веру»4. И.А. Ильин выходил на уровень проповедничества, рас-
1
Ильин И.А. Родина и мы [1926] // Литература русского зарубежья: в 5 т. Т. 2.
С. 425.
2
Ильин И.А. О России [1934] // Там же. Т. 3. С. 350.
3
Там же. С. 353–354.
4
Ильин И.А. Путь духовного обновления [1935] // Ильин И.А. Путь к очевидно-
сти. М., 1993. С. 138–139. Курсив Ильина.
140
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
сматривая веру как нравственный закон в человеке и основание духовной культуры нации, вообще чувства родины. Духовное единство
народа создается из индивидуального духовного самопознания каждого его члена, поскольку и сами понятия «родина», «патриотизм»
духовного свойства. «Родина есть дух народа во всех его проявлениях
и созданиях; национальность обозначает основное своеобразие этого
духа. Нация есть духовно своеобразный народ»1. Предельно широкое
понимание И.А. Ильиным религиозности как духовной целостности
нации давало ему возможность строить на возрождении религиозности возрождение всей России. Он утверждал, что «религиозность
есть жизнь, целостная жизнь, и притом творческая, жизнь. Она есть
новая реальность… Она есть соприкосновение мира с Богом, и притом в этой новой, лично человеческой точке»2.
И.А. Ильин был самым ярким и непримиримым идеологом среди
тех эмигрантских авторов, которые считали религиозность основным
содержанием русской духовности. Почти полярно противоположной
точки зрения придерживался П.Н. Милюков, с его трезвым и рациональным взглядом не только историка, но и политика. В 1930-х гг.
том за томом были переизданы его «Очерки по истории русской
культуры». Как историк, он придерживался принципа детерминизма, т. е. действия внутренних закономерностей не только в области
материальных процессов, но и в культурных, духовных явлениях.
Русский народный характер он выводил из истории народа и истории его культуры, а не наоборот. Религиозность как глубинная основа духовной жизни России, на его взгляд, имела свои особенности.
П.Н. Милюков признавал, что «культурное влияние церкви и религии было безусловно преобладающим в исторической жизни русского народа»3. Вопрос о положительном и отрицательном воздействии
этого влияния не имел однозначного ответа. Собственно, ответ на
этот вопрос искала вся русская мысль XIX в. – от Хомякова до Чаадаева. Не был однозначным этот ответ и у Милюкова. Вслед за Хомяковым, он считал, что «представлять себе древнюю Русь истинно
христианской – значит, сильно идеализировать русское прошлое.
Древняя Русь восприняла… только внешнюю форму, обряд, а не дух
и сущность христианской религии… считать русскую народность…
истинно христианской значило бы сильно преувеличивать степень
усвоения русскими истинного христианства… Религия не только не
1
Ильин И.А. Путь духовного обновления [1935]. С. 233–235, 241.
2
Ильин И.А. Путь к очевидности [1957] // Там же. С. 399.
3
Милюков П.Н. Очерки по истории русской культуры: в 3 т.: в 5 кн. Т. 1. Кн. 1. М.,
1993. С. 13, 15, 17.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]