Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья
.pdf
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 201
Труд создавался на том этапе формирования мировоззренческих
и научных представлений Сорокина, когда, по оценке современной
историографии, он «работал в основном в рамках позитивистской
модели социологии, разделял главные положения бихевиоризма об
определяющей роли поведенческих реакций при объяснении причин
и хода социальных конфликтов»1.
Именно этим представлениям отвечает в первую очередь структура труда, его сложная архитектоника. Не связывая себя собственным
определением исходного понятия, он заявляет: «Я поступлю иначе –
так, как часто поступают естествоиспытатели. Я просто возьму и буду
изучать революции разных времен и народов… Это изучение покажет
фактически основные черты того, что зовется Революцией»2.
При этом диапазон того, что он посчитал возможным включить
в качестве объекта своего анализа, практически безбрежен: от «греческих революций VII–II вв. до Р.Х.», «средневековых революций» –
через классику Английской революции ХVII в. и Великой французской революции – к «Русской революции 1917–1923 гг.». К их числу
он относит даже «Русскую революцию ХVII в.», известную нам в качестве Смуты. Таким образом, по справедливому замечанию А.Н. Медушевского, «основу познания революций составляет сравнительный
анализ проявлений социального протеста в его наивысшем выражении – когда происходит разрушение всей социальной структуры старого общества и возникает разрыв исторического сознания»3.
Из шести обширных очерков, ее составляющих, особое внимание
в плане стоящих перед нами задач обращают на себя первый и шестой.
Первый очерк, составляющий половину всего текста, посвящен
анализу изменений поведения современников и участников революционных процессов, различного рода деформациям в данной сфере.
Таким из них, как искажение «речевых» рефлексов (когда «словес-
ная вакханалия охватывает “победителя”, а тормозящее молчание –
“побежденного”»)4, реакций повиновения и властвования, трудовых
рефлексов и рефлексов собственности. А также деформаций религиозных, морально-правовых, конвенциональных (в том числе в плане
взаимоотношений между людьми), половых, эстетических и других
1
Хайлова Н.Б. Сорокин Питирим Александрович // Общественная мысль Русского зарубежья: Энциклопедия / отв. ред. В.В. Журавлев и др. М.: РОССПЭН, 2009.
С. 524.
2
Сорокин П.А. Социология революции. С. 57.
3
Медушевский А.Н. П.А. Сорокин и русская революция // Сорокин П.А. Социология революции. С. 34.
4
Сорокин П.А. Социология революции. С. 92.
202
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
форм социального поведения. Особое место среди них занимает «деформация рефлексов собственности», когда субъект революционной
эпохи в какой-то момент обнаруживает, что «граница между “своим”
и “чужим” исчезла»1.
Специальное внимание в следующих очерках уделено влиянию
революции на состав населения (в том числе на его социальную
структуру), его смертность, рождаемость и брачность. Подробно исследуются изменения в областях управления, экономики и духовной
жизни. Не проходит автор и мимо рассмотрения иллюзий революции,
проявляющих себя в конфликте обещаний и реальных результатов.
Специального внимания заслуживает трактовка Сорокиным социально-психологических типов представителей революционных
эпох.
Сосредоточив свое внимание на трех типах2 такого рода деятелей
(убежденных революционеров и контрреволюционеров, которые им
объединяются, военных диктаторов и «циников»), Сорокин выявляет их последовательную смену в ходе эволюции революционных процессов: «От авантюристов и фанатических идеалистов – к военным
диктаторам и талантливым циническим комбинаторам – такова линия развития революции в ее фазах. Только с момента вхождения революции в русло мирной жизни люди иного психологического типа
начинают восходить в командные слои».
Отсюда значительность внимания, которое автор уделяет «перевертышам», «комбинаторам», «циникам» в революции. В его трактовке это «талантливые в маневрировании циники – крупные жулики, держащие нос по ветру, хорошо чующие погоду, готовые
переменить свои убеждения и взгляды в любой нужный момент, не
признающие ничего святого, кроме собственного благополучия». Питирим Александрович особо подчеркивает, что среди них «нередко
бывают талантливейшие специалисты своего дела. При таких свойствах большинство представителей данного типа благополучно проходят все стадии и реставрации революции. Однажды поднявшись
на верхи, они остаются там навсегда. Искусно меняя свои взгляды,
ловко маневрируя, обнаруживая талант в выполнении ряда функций,
необходимых любой власти, эти “комбинаторы” подвергаются меньшему риску, чем представители других типов. Обычно люди этого
1
Сорокин П.А. Социология революции. С. 138.
2
Есть основания считать, что таких типов акторов революционных эпох было значительно больше. Специально об этом см.: Журавлев В. Революционные эпохи в контексте личного интереса. К столетию Великой российской революции 1917 года //
Россия ХХI. 2017. № 3. Май – июнь. С. 126–145.
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 203
типа вместе с военными оказываются ближайшими наследниками,
а иногда и могильщиками революционных героев…»
1
Сопоставляя эти три типа и резко переходя при этом от присущей
ему строгой аналитики к явно эмоциональным оценкам, Питирим
Александрович формулирует любопытное, хотя и не бесспорное умозаключение: «Как ни неприятны люди второго и третьего типа, все же
приходится предпочесть их людям первого типа: цинические комбинаторы, по крайней мере, умеют жить сами и дают жить другим, тогда
как непримиримые революционеры-сектанты и сами не умеют жить
и не дают жить другим. Революционный и контрреволюционный фанатизм страшнее цинизма – такова горькая истина, преподносимая
историей»2.
И в данном случае Питирима Александровича можно понять прежде всего как живого человека, на себе испытавшего все трагические
изломы революционных событий 1917 года и еще не «остывшего» от
воздействия их на собственный психологический настрой. Тем более
что эти оценки формулируются им, только что изгнанным в 1922 г.
из страны, по свежим следам еще не завершившегося, в сущности,
революционного процесса. «Пепел Клааса» (в унисон с легендарным
литературным героем Нидерландской революции Тилем Уленшпигелем) все еще продолжал стучать в сердце великого социолога.
Отсюда и жесткие, сугубо эмоциональные характеристики получают у Сорокина «диктаторствующие революционеры» мировой
истории: «Робеспьер и Ленин, Кромвель, Ян Жижка и другие – это
самые узкие, самые нетерпимые догматики, самые фанатичные “революционные попы” – прямые наследники испанских инквизиторов»3.
Стремясь в заключительном (шестом) очерке раскрыть основные
причины революции, Питирим Александрович выстраивает целую
систему «ущемлений рефлексов», основных инстинктов у значительных категорий населения. Складывание этой системы, включающей
широкий диапазон сфер бытия и сознания – от потребностей питания и самосохранения (индивидуального и коллективного) до «инстинкта самовыражения и собственного достоинства», при достижении «критической массы» ведет к социальному взрыву. При этом для
наступления революции «необходимо или исключительно сильное
“ущемление” самых важных инстинктов, или ущемление целого ряда
последних». Наиболее ярко, по наблюдениям Сорокина, это прояв-
1
Сорокин П.А. Социология революции. С. 295–296.
2
Там же. С. 297.
3
Там же. С. 340.
204
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
ляется на примере «ущемления голодом», которое ведет к «биологизации» поведения человека и ослаблению тормозов, удерживающих
его от антисоциальных актов, в результате чего «вместо sociusʼа мы
видим разнузданного зверя»1.
Если перевести эти умозаключения Питирима Александровича на
уровень общесоциального явления, то можно с определенной долей
относительности утверждать, что, по мысли социолога, первопричиной всех революционных потрясений в истории человечества следует
считать голод в обобщенном смысле этого понятия. Следовательно голод отнюдь не только физиологический, но и мировоззренческий, идеологический, духовный, нравственный, социальный, политический.
Именно он, подспудно охватывая – в различных вариациях – все более
широкие слои социально активного населения, дает первотолчок для
«тихой» революции, которая в преддверии взрыва совершается в душе
и голове человека и ведет к формированию «спускового механизма»,
действие которого делает революцию необратимой.
Социум, вставший на путь революции, по мнению социолога,
оказывается в тупике: «Общество, не умеющее жить, не способное
своевременно производить целесообразные реформы и бросающееся в объятия революции, платит за эти грехи вымиранием значительной части своих членов, становится данником этой всемогущей
Повелительницы…»
Есть ли выход из этого тупика?
«Только заплатив эту дань, оно, если не погибает совершенно, получает некоторую возможность существовать и жить дальше, но не
путем полного отрыва от своего прошлого и не путем зверской взаимной борьбы, а, напротив, путем обратного возвращения к большей части своих прежних устоев, институтов и традиций (только абсолютно
изжитые из последних погибают), путем мирной работы, кооперации,
взаимопомощи и солидарности членов и групп общества друг с другом. Если общество не способно вступить на этот путь – революция
кончается его окончательным декадансом и гибелью…
Таково решение этих “тупиков” истории»2.
В соответствии с этими представлениями, несущими в себе «отсвет» эсеровской идеологии, Сорокин, вслед за американским социологом Э.О. Россом3, четко фиксирует узловые моменты, выявляющие коренные отличия реформ от революций:
1
Сорокин П.А. Социология революции. С. 378.
2
Там же. С. 471.
3
Ross E.A. Foundations of Sociology. New York, 1920. Сh. XLV.
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 205
«1. Никакая реформа не должна насиловать человеческую приро-
ду и противоречить основным ее инстинктам…
2. Любая реформа должна считаться с реальными условиями…
3. Практическому осуществлению реформы должно предшество-
вать внимательное изучение положения дел и конкретных условий…
4. Реформационный опыт должен быть испробован сначала в малом масштабе и только тогда, когда в этом малом масштабе он даст
положительные результаты, возможен переход к опытам в большом
масштабе…
5. Реформы должны проводиться только легальными и конституционными методами, элемент насилия должен в них отсутствовать
или допустим в совершенно ничтожном размере…»
1
Отдавая явное предпочтение реформам по отношению их к революциям, Сорокин не ставит на этом точку. Главная ценность предпринятого им широкого социологического поиска в плане раскрытия
характерных черт и проявлений революционных эпох состоит, как
нам представляется, в познании их диалектики. Диалектика эта проявляет себя в первую очередь в фиксации противоречивого характера
изменений в духовной жизни общества. Являя собой «трагическую
школу жизни», революция «играет роль реактива, помогающего от-
личить “псевдо-знания” и “псевдо-опыт” от подлинного знания и опыта». Выполняя эту «селекционно-экзаменаторскую» функцию,
определяет социолог, она «содействует новаторству и обогащению
общества в ряде областей бытия», добавляя при этом, что эти «плюсы» подчас «аннулируются множеством неблагоприятных условий»2.
И здесь профессионализм Питирима Александровича как ученого-социолога все-таки берет верх над его личным резким неприятием
той «подлинной природы Революции», которая «совсем не похожа на
те романтически-иллюзионистические представления о ней, которые
столь часто складываются у безусловных ее апологетов»3.
5.2. Революция и реформа глазами историка: П.Н. Милюков
Наиболее представительно, на наш взгляд, Павел Николаевич
Милюков анализирует данную проблему в своем труде «История
второй русской революции»
1
Сорокин П.А. Социология революции. С. 62.
2
Там же. С. 338–339.
3
Там же. С. 60.
4
Милюков П.Н. История второй русской революции. М.: РОССПЭН, 2001. 767 с.
4
, созданном на широкой источниковой
206
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
базе по свежим следам описываемых событий февральского этапа
Великой российской революции 1917 года. Труд этот занимает особое, можно сказать, уникальное место в его понимании феномена революции как социального явления, будучи одновременно и важным,
бесценным источником, и весомым историографическим фактом,
а точнее, исследовательским трудом с активным авторским включением в воссоздание, описание и оценку данных событий, свидетелем
и активным участником которых он был.
Само введенное в название определение жанра данного труда как
«истории» сознательно выводит авторский замысел за грань собственно воспоминаний, выдавая нацеленность на концептуальную
отстраненность в возможных пределах от позиций собственного
«Я». Усиливает эту тенденцию и принятое автором решение упоминать о себе как об акторе, активном «игроке» на политическом поле
только в третьем лице. Максимально проясняя суть своего замысла,
Павел Николаевич заявляет в предисловии: «“История” ставит себе
иную задачу, чем “Мемуары”. Она принципиально отказывается от
субъективного освещения и заставляет говорить факты. Факты подлежат объективной проверке, и поскольку они верны, постольку же
бесспорны и вытекающие из них выводы»1.
Профессионализм историка, однако, заставляет автора сделать
при этом весьма важные оговорки: «Другой вопрос, насколько самые
факты известны и насколько они собраны с надлежащей полнотой,
чтобы позволить определенные выводы. Не может быть сомнения,
конечно, что дальнейшее накопление и изучение фактов оставит далеко позади предлагаемый первый опыт их предварительной установки». Естественные оговорки эти, однако, не останавливают автора
в самооценке исследовательского характера собственного начинания.
Он «льстит себя надеждой, что при этом не очень изменятся намечаемые им выводы»2.
Одно дело, однако, представить и выстроить факты о тех или иных
событиях, а другое – дать им оценку. Милюков, прекрасно понимая
это, не скрывает от читателя, что из предлагаемого им «рассказа, несомненно, вытекал определенный политический вывод». И в этом уже
правомерно усматривать заявку на признание самим автором двух
ипостасей в видении и оценке воссоздаваемых им событий: с уровня,
с одной стороны, ученого-историка, а с другой – ключевого политика
либеральной направленности.
1
Милюков П.Н. История второй русской революции. С. 11.
2
Там же.
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 207
Сложная парадигма взаимовлияния и переплетения указанных
начал позволяет нам ввести термин «симбиоз» для характеристики
диалектики их взаимодействия. Напомню, что понятие это обозначает «сожительство организмов совершенно разных видов, чаще всего
полезное для обоих участников»1.
Переводя термин, взятый из области биологии, в сферу историографического рассмотрения, важно подчеркнуть такую важную особенность данного явления, как взаимную полезность, возможно, даже
благотворность, такого рода сосуществования для его участников, что
мы можем наблюдать, применяя это понятие при оценке социальных
отношений, практически в любой области человеческого бытия и сознания. В рассматриваемом же случае – для двух «Я» в авторском
восприятии событий: с позиций, с одной стороны, скрупулезного исследователя фактов и явлений, с другой же – политически ангажированного и активного их участника.
Уточняя специфику рассматриваемого труда, следует подчеркнуть, что перед нами осмысление политической канвы событий
1917 года, направленность и содержание которой отвечает критериям
именно этого исследовательского жанра. «Главной движущей силой»,
если употребить этот марксистский термин, революционного процесса для автора являются его акторы – политики, в согласии с одними
и непримиримой схватке с другими «ткущие» полотно истории.
Создавая свой труд, Милюков-ученый руководствовался выработанными и многократно опробованными им (прежде всего в своих
знаменитых «Очерках по истории русской культуры») методологическими принципами. «Целью исторического познания, – как удачно
обобщает их суть Н.И. Канищева, – П.Н. Милюков считал выявление закономерностей путем последовательного углубления анализа
в направлении от сложносоставных явлений, представляющих собой
результат действия различных сил, к более простым, чтобы получить
элементарные слагаемые, которые могут быть объяснены посредством законов естественно-научного знания (метод “социологической дедукции”)»2.
Образцом многофакторного подхода можно признать уже содержание первого раздела главы первой «Корни второй революции».
1
Большой словарь иностранных слов. М.: Дом Славянской книги, 2012. С. 734.
2
Канищева Н.И. Милюков Павел Николаевич // Российский либерализм середи-
ны ХVIII – начала ХХ века : энциклопедия / отв. ред. В.В. Шелохаев. М.: РОССПЭН,
2010. С. 574. Специально об этом см.: Пустарнаков В.Ф. Социологическая концепция П.Н. Милюкова – антитеза метафизической философии истории // П.Н. Милюков: историк, политик, дипломат. Материалы международной научной конференции.
М.: РОССПЭН, 2000. С. 11–32.
208
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
Автор видит эти корни прежде всего в историческом прошлом
страны. На протяжении всего своего творческого пути, начиная
с «Очерков по истории русской культуры», он пытается разгадать
код дихотомии «Россия – Европа». Позиция Милюкова-политика
заставляет его, по справедливому замечанию американского исследователя Т. Эммонса, занимать позицию «посредника между крайностями исключительности и тождественности (с европейской моделью. – В. Ж.) в интерпретации исторического пути России (ибо
ставкой было будущее страны, и радикал-либерал Милюков находил
неприемлемым видение будущего обеими сторонами)». Впоследствии
в стремлении дистанцироваться уже от евразийцев1, он фактически
разрушает дихотомию «Россия – Европа» «признанием существования множества “Европ” и конструированием западно-восточного
культурного уклона, который включал Россию как самый восточный
фланг Европы и, следовательно, как самую своеобразную европейскую страну, наиболее подверженную азиатскому влиянию, но тем не
менее европейскую»2.
В реалиях начала 1918 г., когда создавалась первая часть его труда,
носящая название «Противоречия революции», Милюков был склонен к повторению своих прежних убеждений в том, что «мы не могли еще (курсив мой. – В. Ж.) выработать что-либо подобное устойчивому западному культурному типу», что «Неорганичность нашего
культурного развития есть неизбежное следствие его запоздалости»3.
На этой позиции историка базировались прежние исходные убеждения Милюкова-политика, теоретика и стратега либерального движения в стране. Он полагал, что по мере осознания сущности старого
режима как врага общества в целом два главных социально-политических течения в стране – социалистическое и либеральное «получат возможность совместных действий… в борьбе с общим врагом».
Убеждения эти, сформировавшиеся еще в канун Первой российской
революции, не в последнюю очередь опирались, надо полагать, на
знание (и признание возможности его применения) опыта взаимодействия либерального и социалистического движений на Западе.
Ход и результаты российского революционного процесса поставили крест на этих убеждениях. Не подобрав в свое время «ключ»
к диалогу с царской властью в силу «неискренности уступок» старо-
1
Специально об этом см.: Вандалковская М.Г. П.Н. Милюков в полемике с евра-
зийской концепцией русской истории // Там же. С. 62–73.
2
Эммонс Т. «Запоздалость» или «своеобразие»? Проблема русского историческо-
го процесса у П.Н. Милюкова // Там же. С. 57–58.
3
Милюков П.Н. История второй русской революции. С. 19.
Глава 5. Революции и реформы в истории России как социальные явления 209
го режима, Милюков и его партия в ходе партийно-политической
борьбы 1917 г. оказались отброшенными «социалистической демократией» на периферию революционного, а в итоге и исторического процесса. Признавая это, Павел Николаевич, вместе с тем, видит
в таком развороте событий прежде всего «неполное приспособление
русских политических партий к условиям и требованиям русской
действительности»1.
Данное суждение, на наш взгляд, акцентируя фактор «запоздалости», не снимает с повестки дня проблему «своеобразия». И в этом
можно узреть позицию именно историка, прошедшего суровую школу политической борьбы, опыт которой заставил его рассматривать
как историческую данность явления, уже не подвластные анализу
в русле его прежнего понимания дихотомии «Россия – Европа».
Характерна именно для взглядов российского либерала и точка
зрения на февральские события, выраженная в заголовке «Четвертая
Гос[ударственная] Дума низлагает монархию». «Парадигма конституционной революции как либеральная альтернатива проекту социальной революции», по точной оценке современного исследователя2,
находит в данном заголовке наиболее явное и яркое проявление.
При этом обращает на себя внимание еще одно обстоятельство,
свидетельствующее о профессионализме Милюкова как историка
и одновременно как политика, а именно трезвость в оценках действий политических конкурентов.
Так, отрекаясь от скептицизма, который породила у него в свое
время «идеология большевистского переворота», изложенная в ленинской брошюре «Удержат ли большевики государственную
власть?» (вышла в свет 1 сентября), Милюков уже в начале 1918 г.,
размышляя с позиций не только политика, но и историка-аналитика,
заключал: «Таким образом, теперь можно с большей объективностью
прислушаться к тому, о чем предупреждал Ленин, взвесить то верное,
что было в его предупреждениях, – и что дало большевикам доверие
масс, внушило им ту смелость “дерзания”, которой не хватало Керенскому, – и успехом их попытки вполне оправдало предварительные
расчеты и соображения Ленина»3.
1
Там же. С. 20.
2
Медушевский А.Н. Почему либералы проиграли русскую революцию? Революция и либерализм в сравнительной перспективе // Либералы и революция: Сб. материалов Всероссийской научной конференции. 13–14 октября 2017 г. г. Орел, Орловский государственный ун-т им. И.С. Тургенева / под общ. ред. В.В. Шелохаева. Орел:
ОРЛИК, 2017. С. 20.
3
Милюков П.Н. История второй русской революции. С. 579.
210
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
Обращение к труду П.Н. Милюкова ставит перед нами сложную
проблему взаимоотношений науки, идеологии и политики при воссоздании и оценке событий прошлого, настоящего и будущего, особенно в том ее аспекте, который требует ответа на вопрос: возможно
ли получить в целом и основном объективное историческое исследование от профессионального ученого, стоящего на твердых идеологических и политических позициях?
«История второй русской революции» дает нам достаточно редкий пример того, что на данный вопрос может быть получен и положительный ответ. Труд этот правомерно считать и сегодня «работающим инструментом» познания и эпохи, которой он посвящен,
и теоретических представлений автора, касающихся проблемы революции как социального феномена.
В данном отношении рассматриваемый труд разительно отличается от многих поделок как пробольшевистской, так и антибольшевистской направленности, которыми настолько богата библиография данных событий, например, пресловутое «Красное колесо»
А.И. Солженицына.
В структуре сложного взаимодействия начал науки, идеологии
и политики верх берет все-таки наука, последовательное стремление
автора достичь истины в понимании смысла и логики развернувшихся в «роковом» году отечественной истории событий, что, в первую очередь, побуждает Милюкова уточнять, а порой и кардинально пересматривать свои первоначальные выводы, прежде всего свое
истолкование проблемы инертности масс в революции, склоняя нас
к тому, чтобы вспомнить о его материалистических «грехах» молодости: «Отойдя на известное расстояние от событий, мы только теперь
начинаем разбирать, пока еще в неясных очертаниях, что в этом поведении масс, инертных, невежественных, забитых, сказалась коллективная народная мудрость».
Такое буквально «озарение» заставляет Милюкова увидеть, «подводя актив и пассив», в русской революции «то же, что показало изучение великой французской революции», а именно «Разрушились
целые классы, оборвалась традиция культурного слоя, – но народ перешел в новую жизнь, обогащенный запасом нового опыта и решивший для себя бесповоротно свой главный жизненный вопрос; вопрос
о земле»1.
За этим следует тяжелый для Милюкова-либерала, но выстраданный Милюковым-аналитиком и историком-профессионалом, постигающим диалектику революционных эпох в целом, посыл: «Если
1
Милюков П.Н. История второй русской революции. С. 12–13.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]