Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья
.pdf
Глава 3. Русская ментальность и духовность 121
и презрение ко всякой бюрократии укоренилось глубоко в русском
сознании. Интеллигентские теории Кропоткина и Бакунина лишь
оформили идеологически этот всеобщий посыл. На произвол власти
русские люди отвечают правовым нигилизмом, которому была подвержена и интеллигенция, даже та, что в начале ХХ в. принимала
участие в разного рода учреждениях: земствах, министерствах, думах.
Анализ поведения интеллигенции накануне революции давал основание мыслителям зарубежья говорить о повсеместном распространении анархических тенденций, которыми воспользовались большевики. Данное обстоятельство являлось одним из аргументов для тех
авторов зарубежья, которые обвиняли интеллигенцию в способствовании революции, а большевиков – в использовании анархических
инстинктов толпы.
Авторы обращали внимание на чисто русский парадокс: русский
анархизм и любовь к вольности сочетались со слепой покорностью
самодержавной власти, которая позволила создать и сохранять
огромную империю. Возрастание государственного могущества, тяготеющего над всеми сословиями без исключения, имело обратной стороной внезапные разрывы отношений: уход из юрисдикции государства, разбой, раскол, сектантство. Безгосударственный, безвластный
идеал был востребован, хотя и в разной форме, как крестьянством,
так и другими слоями населения. Рассматривая взаимоотношения
власти и общества в предреволюционное время, В.А. Маклаков отмечал, что наряду с правовой «бестолковостью» «некультурных людей» в России существуют «горделивые претензии самодовольного
барина». И те и другие демонстрируют «нравы сильнее законов»1.
А.А. Кизеветтер в своих воспоминаниях также говорил о «первобытности внутреннего склада общественной жизни», сильном влиянии
«старого барства». Рядом с этим «старозаветным» дворянством стояло и «старозаветное» купечество, «охотнорядцы», которые сохраняли традиционные формы общественной жизни не только в селе,
но и в городе2. Когда русские либералы пытались понять причины
неуспеха Государственной думы в России и вообще правовых отношений в стране, они сталкивались именно с этой скрытой или
открытой неприязнью ко всякому установленному порядку, контролю, регулируемости. Пренебрежением к скучной повседневности
страдали даже люди во власти. Анализируя историю государственных
дум, либеральные авторы в эмиграции отмечали, как мало интересо-
1
Маклаков В.А. Власть и общество на закате старой России // Литература русско-
го зарубежья: в 5 т. Т. 2. М., 1991. С. 350.
2
Кизеветтер А.А. Из воспоминаний восьмидесятника // Там же. С. 354–355.
122
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
вались депутаты Думы реальными цифрами бюджета, содержанием
законов, всякими практическими повседневными делами вообще, отдавая предпочтения ярким речам обличительного характера.
«Настоящая» свобода в национальном понимании должна была
прийти каким-то другим, нравственным путем, без вмешательства
внешней, принудительной, правовой силы. С этим был связан и культ
революции, воспринимаемой как «очистительная гроза», а не как
скучное новое законотворчество, строительство нового государственного порядка. Анархизм противопоставлялся не порядку и гармонии,
а насилию и принуждению. В анархизме видели идеал свободной, изнутри идущей естественной гармонии общества и человека. Но Первая мировая война, а затем революция заставили обратить внимание
на опасности анархического идеала. Еще в статье 1915 г. «Темное
вино» Н.А. Бердяев писал о «темной стихии», «враждебной всякой
культуре и организации»1. Не просто противоречивость национального духа беспокоила его, но «дьявольское содержание» его «темной
половинки», таящей «опьяненное разложение», «хаотически-стихийное, хлыстовское опьянение», угрожающее самому существованию
России. О бунтовщических наклонностях, об «особой психике» русского народа упоминают практически все авторы послеоктябрьских
мемуаров. И.А. Бунин в своем дневнике «Окаянные дни» 17 апреля
1917 г. писал с восторгом: «Народ пламенным стихийным порывом
опрокинул – и навсегда – сгнивший трон Романовых»2. Понимание
ложности такого идеала свободы пришло только в эмиграции. События революции и Гражданской войны заставили эмигрантов обратить
внимание на черту стихийного анархизма, порождающую спорадический бунт против всякой власти вообще. Н.А. Бердяев писал: «Россия самая безгосударственная, самая анархическая страна в мире.
И русский народ – самый аполитичный народ, никогда не умевший
устраивать свою землю… Анархизм – явление русского духа…»; «Россия – самая государственная и самая бюрократическая страна в мире;
все в России превращается в орудие политики»3.
1
Бердяев Н.А. Судьба России: Сб. статей. С. 23.
2
Бунин И.А. Окаянные дни // Литература русского зарубежья: в 5 т. Т. 1. Кн. 1.
М., 1990. С. 65.
3
Бердяев Н.А. Судьба России: Сб. статей. С. 11, 13.
Глава 3. Русская ментальность и духовность 123
3.4. Антиномии русской ментальности
При всей разности оценок ментальных свойств русского народа
мысль эмиграции сходилась в констатации не только исключительной многогранности «народной души», но и соседстве в ней противоположных начал – своего рода антиномий. События революции
и Гражданской войны заставили эмигрантов обратить внимание
на двойственность ментальных истоков российской катастрофы.
И.А. Бунин писал: «Есть два типа в народе. В одном преобладает
Русь, в другом – Чудь, Меря. Но и в том, и в другом есть страшная
переменчивость настроений, обликов, “шаткость”… Народ сам сказал
про себя: “Из нас, как из древа, – и дубина, и икона”, – в зависимости
от обстоятельств, от того, кто это древо обрабатывает: Сергий Радонежский или Емелька Пугачев»1.
В характеристиках русской ментальности почти все называемые
ментальные черты имеют своего противоположного «двойника».
Анархизм сочетается с крайним бюрократизмом жизни; национальное смирение – с национальным самомнением и верой в свою исключительность; жесткая церковная политика – со стихийной народной
религиозностью; бунтовщические наклонности – с покорностью
сильной власти; поиск «воли» – с презрением к правам личности
и т. п. Русский человек – то ангел, то дьявол. Об этой антиномности
русской ментальности Н.А. Бердяев писал еще в 1915–1916 гг. в связи с Первой мировой войной, а затем подтвердил в послереволюционном сборнике своих статей «Судьба России» (1918): «Можно установить неисчислимое количество тезисов и антитезисов о русском
национальном характере, вскрыть много противоречий в русской
душе»2.
Механизм саморазвития русской цивилизации и культуры находился в постоянном решении своих основных антиномий, которые
можно обозначить как взаимодополняемые и противоборствующие
понятия: Запад – Восток; Лес – Степь; личность – коллектив; светское и религиозное, национализм и всемирность; смирение и яростный бунт; религиозность и терпимость к греху и т. д. Антиномичности
духа России практически целиком посвящен послереволюционный
сборник Н.А. Бердяева «Судьба России», об этом же он писал в работах «Истоки и смысл русского коммунизма», «Русская идея» и др.
1
Бунин И.А. Окаянные дни // Литература русского зарубежья: в 5 т. Т. 1. Кн. 1.
С. 70.
2
Бердяев Н.А. Душа России [1915] // Бердяев Н.А. Судьба России: Сб. статей. М.,
1990. С. 18–19.
124
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
«Двоящийся лик» России проступал во всем историческом материале. Выводы философа содержали меньше ответов, чем новых вопросов: «Бездонная глубь и необъятная высь сочетаются с какой-то
низостью, неблагородством, отсутствием достоинства, рабством. Бесконечная любовь к людям, поистине Христова любовь, сочетается
с человеконенавистничеством и жестокостью. Жажда абсолютной
свободы во Христе… мирится с рабьей покорностью. Не такова ли
и сама Россия?»1 Из базисной противоречивости русского характера Н.А. Бердяев выводил причины практически всех крупных цивилизационных конфликтов в русской истории, в т. ч. и 1917 год.
Но даже не тотальная антиномичность русской души вызывала
у Н.А. Бердяева опасения за будущее России, а огромный диапазон
крайностей в каждой из национальных черт. «Пейзаж души» словно повторяет бескрайность русских равнин и лесов. «Тайну русского
духа» он видел в том, что он «устремлен к последнему и окончательному, к абсолютному во всем; к абсолютной свободе и абсолютной
любви». Русским очень трудно придерживаться чего-то срединного, умеренного, довольствоваться «предпоследним». «Для русских
характерно какое-то бессилие, какая-то бездарность во всем относительном и среднем». Противостояние «ангельского и зверского»
препятствует раскрытию человеческого. «Русский человек упоен
святостью, и он же упоен грехом, низостью»2. В эмиграции Н.А. Бердяев развивал свои суждения о противоречивости русского характера, о соединении в нем противоположных черт. Но теперь он больше
подчеркивал необычайную широту каждой ментальной черты, потребность довести всякое стремление до последнего предела. Он видел причину в том, что устройство жизни в России содержало в себе
такие же противоположности и несообразности. В России никогда не
было ярко выраженных классов: ни независимой аристократии, ни
полноценной буржуазии, ни оформленного рабочего класса, ни самостоятельного и самодеятельного крестьянства, ни государственно
ориентированной интеллигенции. У европейских народов все процессы более детерминированы и оформлены в правовом и идейном
отношении. Русский народ жил стихией, вдохновением, моментом
невероятного усилия, сменяющегося апатией. Сословная подкладка
социальной жизни сохранилась и в советском обществе. И в 1946 г.
Н.А. Бердяев подчеркивал сохранение противоположных, полярных черт в характере народа: гипертрофия государственности и при-
1
Бердяев Н.А. Душа России [1915]. С. 11.
2
Там же. С. 32–33.
Глава 3. Русская ментальность и духовность 125
родный анархизм; склонность к насилию и милосердие; недоверие
к законам, теориям и искание правды и справедливости; национальное самодовольство и универсализм, смирение и наглость, рабство
и бунт1. Да и само время подтверждало суждения о противоречивости и многогранности национального лица. «Русский народ есть
в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей. Им можно очароваться и разочароваться, от него
всегда можно ждать неожиданностей, он в высшей степени способен
внушать к себе сильную любовь и сильную ненависть»2.
Другие эмигрантские авторы также обнаруживали в народной
душе огромное количество противоречий и неувязок; иногда это
внутренние ментальные противоречия, иногда несовпадения строя
души и внешних обстоятельств жизни народа. Г.В. Флоровский объяснял эту особенность тем, что Россия живет одновременно на многих ярусах – это касается и просто быта, и «тончайшего внутреннего
строения народной души», поскольку «издавна русская душа живет
и пребывает во многих веках или возрастах сразу». Она не владеет
историческим временем, не управляет им, а «расплывается во временах». Философ отмечал, что при этом не происходит синтеза, сращивания разных свойств народной души (синтез «нам никогда удавался»). Соседство разных «возрастов», разных свойств народной души
не столько создает ее сложность, сколько свидетельствует о неустойчивости, «впечатлительности», подверженности неожиданным воздействиям разных стремлений3. Г.В. Флоровский говорил о присутствии в русской душе разных устремлений одновременно. «Соблазн
древней Руси» как надежда каким-то неведомым способом устроения
«царства Божия» на земле присутствует почти постоянно. С развитием просвещения, появлением интеллигенции все сильнее был «соблазн просветительства», когда казалось, что гармония общественного устройства наступит сама собой вследствие распространения
грамотности и просвещения. «Соблазн социализма», «соблазн воли
и справедливости» и др. – один за другим или все вместе они овладевали русской душой. При этом нет исторической воли устроения
жизни, нет творческого приятия собственной истории как практического «дела». Русское переживание своей истории как стихийных
сил, некой «власти земли» исключает категорию ответственности за
свою судьбу и власти над своим будущим. Г.В. Флоровский писал
1
Бердяев Н.А. Русская идея [1946]. М., 2000. С. 8–9.
2
Там же. С. 7.
3
Флоровский Г.В. Пути русского богословия [1937]. С. 417.
126
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
о «безответственности народного духа»: «Это трагедия двоящейся
любви, трагедия мистической неверности и непостоянства. Это трагедия духовного рабства и одержимости»1.
В эмиграции мысль продвинулась от тезиса об антиномиях русской души к ее полярным, «предельным» качествам, которые словно
«раскачивают» русский дух из одной крайности в другую. Авторы
часто опирались на весьма популярного в эмиграции Достоевского, особенно роман «Братья Карамазовы». В нем Митя Карамазов
говорит, что русский человек слишком широк, «я бы сузил». По
мнению Ф.А. Степуна, в этой «страшной русской широте» самое
страшное – «жуткая близость идеала мадонны и идеала содомского.
Русской душе глубоко свойственна религиозная мука о противоречиях жизни и мира». В этой «широте», находящейся в постоянном
движении, существуют «все бесконечные возможности религиозного
восхождения» «и страшные возможности ее срыва в преисподнюю
небытия». По этой причине, как считал Ф.А. Степун, русская душа
«с легкостью становится, сама того не зная, игралищем темных, оборотнически-провокаторских сил»2.
Важно отметить, что эмигрантские авторы предпринимали определенные шаги, чтобы перевести анализ ментальных черт русского
народа из области эмоционального восприятия и литературных стереотипов на научные рельсы. Разумеется, для полноценного анализа
недоставало материала. Но философское и культурологическое обоснование понятия «национальная душа» было сделано в эмиграции.
В книге «Русская идея» (1946) Н.А. Бердяев сравнивал свои оценки
1918 и 1946 гг. в рассуждениях о характере русского народа. Он был
вынужден признать, что «для постижения России нужно применить
теологальные добродетели веры, надежды и любви», что все оценки национальных черт русского народа опираются большей частью
на эмоции, впечатления, мифы и культурные образы3. Мыслители
сходились в том, что всякий народ – это микрокосм, но великий народ (а русский таковым является) – целая вселенная, включающая
разные процессы и явления. Не существует строго научных методик, чтобы дать общую характеристику целому народу. Тем не менее, эмигрантская мысль не только повторила многие дореволюционные характеристики русской нации, но и существенно дополнила
их, отметила главные тенденции перемен. В написанной «по горячим
1
Флоровский Г.В. Пути русского богословия [1937]. С. 418.
2
Степун Ф.А. Мысли о России // Литература русского зарубежья: В 5 т. Т. 1.
Кн. 1. С. 317.
3
Бердяев Н.А. Русская идея. М., 2000. С. 7.
Глава 3. Русская ментальность и духовность 127
следам» в 1923 г. «Философии неравенства» Н.А. Бердяев следовал
привычному для эмигрантов сравнению русской революцию с французской с отсылкой к «грехам прошлого». И сам философ обращался
к традиционным концепциям «русской души» с ее «тайной» и великим «Божьим замыслом». Смешение Востока и Запада, которое демонстрировала русская революция и новая власть, однако, заставило
философа обратиться к «фактическому состоянию» России, делать
вывод о «банкротстве русского народа», конце «тайны его души».
Сравнения России с Францией или Германией больше не работали1.
В поисках методики исследования таких тонких материй, какими являются духовная жизнь нации и глубинные свойства народной
души, мыслители эмиграции все чаще обращались к российскому
историческому материалу, культурным проявлениям ментальности,
практикам повседневности в России. Для обоснования своих позиций о национальном характере и мировоззренческих основах нации
русские эмигранты стремились вывести те факторы, которые влияют
на формирование национальной ментальности. Национальный характер и сознание формируются под воздействием географических,
политических, социально-экономических условий существования
народа. И чем сложнее и противоречивее эти условия, тем сложнее
и противоречивей национальный характер. В поисках причин складывания именно такого национального характера России мыслители
зарубежья прежде всего обращались к фактору пространства и фактору истории.
У мыслителей, рассуждавших о факторе пространства для формирования русской нации, всегда фигурировали «Лес и Степь», равнинное положение России, огромность занимаемого ею пространства
и его неосвоенность. В своих «Очерках по истории русской культуры», тома которых пятым изданием выходили в 1930-е гг., П.Н. Милюков вслед за В.О. Ключевским и Г.В. Вернадским оперировал
понятием «месторазвитие» русской цивилизации. Отмечалось, что
«месторазвитие» русского народа воздействовало своим равнинным
характером, необъятностью пространства и трудностями его освоения. Эти условия еще до революции воспринимались как общее место почти всеми мыслителями.
В статье «О власти пространства над русской душой» (1915)
Н.А. Бердяев писал: «Но необъятные пространства России тяжелым
гнетом легли на душу русского народа… Русская душа ушиблена
ширью, она не видит границ, и эта безграничность не освобождает,
1
Бердяев Н.А. Философия неравенства // Русское зарубежье. С. 11–15, 18–19.
128
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
а порабощает ее… Необъятные пространства… не внешний, материальный, а внутренний, духовный фактор его жизни. На овладение
пространством ушла большая часть национальных сил, которых недоставало для организации пространства, придания ему формы». «Русская душа подавлена необъятными русскими полями и необъятными
русскими снегами, она утопает и растворяется в этой необъятности.
Оформление своей души… затруднено было для русского человека»1.
Покоряя пространства в течение веков, русский человек не мог вполне их освоить, а потому фактически пространство покоряло его, лишало энергии и воли к жизни, нивелировало результаты труда. Само
пространство сделало антиномными не только душу народа, но саму
культурную жизнь, разделив ее между столицей и провинцией. В Европе со времен Ренессанса существовало представление о цивилизации как о победе над пространством, придании ему оформленности и смысла. В России пространства оказались слишком огромны,
чтобы быть побежденными, и потому служили препятствием материального и духовного развития страны. У нас от мысли до мысли –
пятьсот верст, иронизировал П.А. Вяземский. Н.А. Бердяев в 1917 г.
констатировал: «Вся наша культурная жизнь стягивается к Петрограду, к Москве»2. И много позже, в книге «Истоки и смысл русского
коммунизма» (1937), Н.А. Бердяев вновь отмечал, что необъятность
русской земли отразилась на строении народной души. Но теперь
он гораздо сильнее выделял не природные факторы, а исторические,
подчеркивая «страдальческий характер» русской судьбы. История
России становится в его работах главным направлением исследования. Книгу «Истоки и смысл русского коммунизма» он начинал уже
с другой расстановки акцентов: «Слишком огромными пространствами приходилось овладевать русскому народу, слишком велики были
опасности с Востока, от татарских нашествий… велики были опасности и со стороны самого Запада»3.
В России фактор пространства усиливался долгой зависимостью
от Золотой Орды, олицетворявшей власть Степи. Многовековое
владычество Степи повлияло на становление русского государства
и характер народа, усиливая его противоречивость, отделяя от европейских соседей. По-разному обустраивалось и само пространство
в Европе и в России. Европа выросла как городская цивилизация,
а Русь до ХХ в. оставалась сельской страной по мироощущению, по
1
Бердяев Н.А. О власти пространства над русской душой [1915] // Бердяев Н.А.
Судьба России: Сб. статей. С. 65–66.
2
Бердяев Н.А. Централизм и народная жизнь [1917] // Там же. С. 73.
3
Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 7.
Глава 3. Русская ментальность и духовность 129
противостоянию столицы и провинций. «Формы русского государства делали русского человека бесформенным»1. Город, прежде всего столичный, со времен ордынского владычества был превращен
в центр по сбору дани, высасывая соки из деревни, а не обогащая ее.
Российский город – зачастую просто разросшееся село с административно-фискальными функциями. Россия и в ХХ в. время от времени
вспоминала свое азиатско-степное «родство». Оно звучало в напряженной ритмике «Скифов» европейского по духу поэта А.А. Блока:
«Да, скифы мы, / Да, азиаты мы / С раскосыми и жадными очами».
Противоречивость психологического склада русского народа
эмигрантские авторы чаще всего объясняли драматической историей России: «Историческая судьба русского народа была несчастной
и страдальческой, и развивался он катастрофическим темпом, через
прерывность и изменение типа цивилизации», – писал Н.А. Бердяев.
Фактически в русской истории содержится пять разных цивилизаций: Русь киевская, золотоордынская, Московское царство, петровская Россия, императорский период и, наконец, новая советская
Россия2. В книге «Русская идея» (1946) Н.А. Бердяев прослеживал
главные исторические повороты, когда существенно менялся русский характер: Ордынское владычество, идея Московского царства
как «Третьего Рима», раскол XVII в., «надорвавший силы» России,
затем «европейская прививка» Петра и имперский период. «История
русского народа одна из самых мучительных историй»3.
Одни черты национального духа в ходе исторического развития
исчезали, другие, напротив, закреплялись. Национальный характер
динамичен, но изменения не происходят молниеносно, они имеют
значительную временную дистанцию. По этой причине представление о постоянстве характера «русской души» сохранялось в некоторых эмигрантских сочинениях. Сторонник самобытности русского
самодержавия И.Л. Солоневич, бежавший из СССР в 1934 г., искал причины победы большевизма в России в неизменяемости национального характера. В конце 1930-х гг. он написал книгу «Белая
империя» («Народная монархия»), в которой отстаивал мысль, что
«душа народа» в своих действиях и проявлениях почти не зависит от
текущей исторической ситуации. По его мнению, нация почти всегда
отвечает «типичной реакцией» на каждую историческую ситуацию.
Однако к серьезным теоретикам эмиграции И.Л. Солоневича отнести
1
Бердяев Н.А. Душа России // Бердяев Н.А. Судьба России: Сб. статей. М., 1990.
С. 65–66.
2
Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 7.
3
Бердяев Н.А. Русская идея. М., 2000. С. 10.
130
Общественная мысль России: с древнейших времен до середины XX в. Т. 4
трудно, хотя он какое-то время претендовал на роль идеолога «младороссов». Его яростное неприятие СССР, жесткая критика советского
режима, стремление к активной борьбе против большевистской России делали его оценки и высказывания слишком тенденциозными.
Достаточно общей позицией мыслителей зарубежья было признание изменений некоторых ментальных черт при катастрофических
изменениях российской цивилизации. При всей устойчивости национального душевного склада политические, социально-экономические катаклизмы ускоряют трансформационные процессы. В начале
ХХ в. русский менталитет подвергся насильственной ломке в связи
с событиями мировой войны и революции. В работе «Истоки и смысл
русского коммунизма» Н.А. Бердяев писал, что «весь строй души народной перевернулся… Кротость и смиренность может перейти в свирепость и разъяренность» в результате «большевистской модернизации» и формирования в ходе нее нового, советского человека. Такой
«апокалипсис истории» не может не менять духовный облик народа1.
Эмигрантские авторы относились к концепту «народная душа» как
к подвижной и исторически «творимой» субстанции. Народный дух,
писал Г.В. Флоренский, «не может быть навеки данным и неизменным», он «созидается и становится в истории». Народный дух следует всегда соотносить с внешней обстановкой. С этой точки зрения
народный дух после установления власти большевиков Г. В. Флоренский оценивал как «хаос новый и вторичный, хаос исторический, хаос
греха и распада, падения, противления и упорства», когда душа народа – «потемненная и ослепшая»2.
Об изменяемости ментальных характеристик писал в эмиграции
и Г.П. Федотов. К 1930-м гг. уходило из истории само имя – Россия,
все чаще заменяясь аббревиатурой СССР. Вместе с прежней Россией
уходил ее прежний дух, ее характерные черты. «Наша эпоха уже не
знает бессознательно-органической стихии народа», – писал Г.П. Федотов в конце 1920-х гг.3 Национальное сознание испытало болезнь
интернационализма, прививку классового сознания, забвения национального. «Советский человек» уже был мало похож на прежнего
россиянина. Оценить масштаб изменений в русской ментальности
в советское время зарубежным мыслителям мешала оторванность от
национальной почвы и устойчивость прежних догм народнической
1
Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 102.
2
Флоренский Г.В. Пути русского богословия [1937] // Литература русского за-
рубежья: в 5 т. Т. 4. С. 417–418.
3
Федотов Г.П. Будет ли существовать Россия? [1929] // Федотов Г.П. О святости,
интеллигенции и большевизме: Сб. статей. С. 24.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]