Общественная мысль России с древнейших времен до середины ХХ в. В 4 томах. Т.4 общественная мысль Русского зарубежья

ции русская литературная традиция ассоциировалась с А.С. Пушки­ным и Ф.М. Достоевским, а у младшего – чаще с М.Ю. Лермонтовым и А.А. Блоком. И в модернизме, и в классике XIX в. эмигранты на­ходили, наряду со здоровыми, ложные, «болезненные» основы рус­ского характера, приведшие в конце концов к трагедии революции. «Русский текст» эмиграции вообще изобилует отсылками к лите­ратуре и общей культурной среде до революции. В силу недостатка материалов для анализа исследователи русской ментальности воль­но или невольно опирались на классическую русскую литературу, ее персонажей XIX в. Они считали ее подлинным воплощением «рус­ского духа», своего рода «квинтэссенцией “русскости”, унесенной на подошвах сандалий»1. В результате русская классическая литерату­ра стала основой для размышления о религиозном миросозерцании русского народа, характере русской истории, «русской духовности», героях русской истории. Личность и биография отдельных русских писателей осмыслялись «сквозь призму созданного эмигрантами мифа и вовлекались в сферу мировоззренческого, исторического, по­литического противостояния эмиграции и метрополии»2. Парадокс состоял в выборе маркеров «русскости». Сами эмигранты считали знаменем и символом русской культуры А.С. Пушкина. А для сужде­ний о русской ментальности они большей частью обращались к про­изведениям Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого.

Ментальные черты России в рамках концепта «Святая Русь» рас­сматривались в работах ведущих мыслителей зарубежья И.А. Ильи­на, Л.П. Карсавина, Г.В. Флоровского, Г.П. Федотова и др. Поиск русской «особости» заставлял философов обращаться к патриар­хальной, деревенской России, которая сохранила уникальность сво­ей самоорганизации. Этой проблеме посвящена работа историка и философа Л.П. Карсавина «Восток, Запад и русская идея» (1922). Из множества духовных явлений русского народа он выводит два главных жизненных принципа: «всеединство» и «стяженность». «Со­борность» в ментальности крестьянства перерастает в его понимании в особое «многоединство» всей нации – «стяженное воедино» много­образие классов, сословий, личностей. Сравнение исторического пути и характера европейского и русского человека приводило русских мыслителей к выделению роли «роевого», соборного начала в рус­ской цивилизации. Исторически сложившаяся сильная вертикаль самодержавной власти была окружена крестьянским «миром», кото­рый управлялся по «соборным» правилам и был изначально вражде­бен чиновничье-фискальному аппарату. Русская община («мир») как вершинная точка развития сословной жизни рассматривалась то как тормоз прогресса, то как уникальный шанс самобытного развития России. Крестьянские представления о «земле-кормилице» и «мир­ском» владении ею были несовместимы не только с куплей-продажей земли, но и с колхозным укладом. Это позволяло эмигрантам строить планы относительно «крестьянского давления» на большевистскую власть и крестьянском «перерождении» большевизма. Эмигранты и представить себе не могли, с какой легкостью большевики откажут­ся от своих революционных лозунгов и, разрушая общинный строй русской деревни, лишат крестьян всякой собственности, в т. ч. и на землю. Эта была радикальная перемена не только в экономических и социальных отношениях, но и радикальный слом прежней менталь­ности русского крестьянина.

к этому событию, затем расстрел царской семьи ставили вопрос: на­сколько сильным вообще было чувство монархии в народе? Публи­цист и литератор М.А. Арцыбашев в эмиграции признавался, что его личная реакция на расстрел царской семьи была просто реакцией нормального человека на «трусливый и темный заговор», на «самое подлое и гнусное деяние большевиков». Он считал, что не одинок в своей реакции, поскольку в «народном море» накануне 1917 г. уже «иссякала вера в царя» вообще, а Николай II по своему поведению во власти был действительно «последним царем»1. С.Н. Булгаков в сво­их дневниках в 1923 г. писал, что Николай II «совершал политически это самоубийство с первого дня царствования». Однако это не поко­лебало в душе самого философа «сердечную любовь к монархии»2.

Культ святых и святости, по мнению Н.А. Бердяева, сочетался с пренебрежением в «закалу личности», ее устойчивости перед раз­ными влияниями. Идеал русского человека – святость, но, почитая святых, сам он святым быть не стремится, а потому и не склонен к «мещанским» достоинствам честности, обязательности, добросо­вестности. «Душа русского человека после отпадения от веры попа-