Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Особенности сюжетосложения в игровом кино Беларуси
.pdf
разбитая батлейка – образ-символ, введенный в сюжет вместе с образом храма, доводит до максимума эмоцию отчаяния
после поражения в скоморошьем бою;
тоска в замке заставляет Любаву исступленно стучать в запертые двери;
в озлоблении Крук вспарывает живот плененному палачу;
Машека в скоморошьем эпизоде извергает на Любаву сильнейшие проклятия;
Дмитрий, к которому, по версии В. Рубинчика, до окончания
битвы приходят в темницу с тем, чтобы дать власть, начинает
преувеличенно горестный тренос по убитому брату.
Завершением мотива братоубийства становится уходящий
в этот момент под воду возведенный Всеславом храм [156]. Концентрация максимально мощных эмоциональных впечатлений
в развязке «Могилы льва» роднит его с сюжетами «Константин
Заслонов» и «Красные листья».
Во втором варианте режиссерского сценария попытались
ослабить завязанные в первом временные и пространственные
узлы и упорядочить размеренным ритмом эпизоды с участием
Машеки и других персонажей. Измененная развязка сюжета образуется эллипсисом и потому усугубляет интонацию отчаянья,
краха, даже абсурдности происходящего: в безмолвной сцене
убийство Машеки не мотивировано вовсе. Неопределенность
и многозначность мотивировки убийства в развязке сюжета становится главной интригой фильма и перемещает все драматургические акценты на образ Любавы. Это противоречит героическому эпилогу с акцентом на образе Машеки.
По мере обработки сюжета Машека намеренно отдаляется
от образа народного героя, так как изымается мотив борьбы за
свободу. Созданный образ далек даже от исходного замысла авторов Ю. Лакербая и В. Рубинчика в их собственной трактовке: «В нашей задуме Машека начинает с ничего, лесной парень,
многого не знающий, не видящий, и к концу мы видим, как меняется, растет, мужает его характер, личность» [154, с. 41].
В сопоставлении вариантов сценария очевидно усиление
религиозного мотива – по мере ослабления всех изначальных
71
сюжетных мотивов он становится сюжетообразующим. В первом варианте литературного сценария вероисповедание персонажей не акцентировано, намек на противопоставление язычества и христианства звучит лишь однажды – в сцене погрома
корчмы. Во втором варианте литературного сценария крепнет
интерес к христианской атрибутике, вводится эпизод освобождения Меченого с метафорическим образом христианского
креста, к которому привязан узник. В режиссерском сценарии
оформляется размежевание религий и отождествление язычества с хронотопом леса и христианства – с городом. Как только
действие переносится в город, возникает образ храма, возводимого князем, – язычник Машека взят на строительство, чтобы
выковать врата. От эпизода к эпизоду режиссер все плотнее соединяет языческую и христианскую атрибутику, которая служит зрелищности, до тех пор, пока язычество и христианство
в кульминации не сливаются в монолит. Для сравнения: вот как
это воплощается в завязке сюжетной линии Любава – Всеслав
в третьем варианте литературного сценария:
«Она бежала по узким глухим переходам, инстинктивно
выбирая потайные двери, за которыми, как ей казалось, спасительное одиночество и запустение…
…Лестница вверх, лестница вниз… подвалы, башни, камни, мох… И не заметила, как оказалась в пустынной каменной
зале с высокими стрельчатыми окнами и замшелыми гранитными плитами.
Дикий звук, в котором было и рычанье пса и кошачий вой,
заставил ее попятиться в ужасе и недоумении.
В большой железной клетке – зверь. Желтоватая шерсть
с красными крапинками покрывала его от шеи до хвоста. Морда, живот и внутренняя сторона ног отливали соломенным
цветом.
Зверь сощурил глаза и с силой ударил лапой по железным
прутьям.
– Не бойся!
Это сказал вошедший Всеслав.
Любава немного успокоилась. Бросила с вызовом:
– Ни пес, ни кошка… Урод!
72
Князь подошел к клетке. Гепард метнулся к нему, и Все-
слав невольно одернул руку.
Обернулся к Любаве:
– Знаешь, сколько в нем ненависти?..
А она, глядя прямо в глаза князю, вдруг зашептала страст-
но и убежденно:
– Двуликий Сварог, хозяин неба, разведет костры на нови,
родится из пламени змея багряная, спать с тобой ляжет, в седло с тобой сядет, два жала узнаешь, в две смерти посмотришь
глазами незрячими…
Всеслав улыбнулся мягко и иронично. Снял золотой нательный крестик и надел на шею Любавы.
– Это крест моей матери. Все боги и лешие Третьяковой
рощи бессильны против него.
И уже серьезно добавил:
– Даже от твоей руки уберег.
Прошелся по гулкой зале. Остановился у бронзового зеркала спиной к Любаве.
Женщина сняла крестик с груди.
Косой луч солнца упал из высокого окна прямо на ладонь
Любавы.
И золото заполыхало ответным огнем.
Любава смотрела, как завороженная.
– Нравится? – не поворачивая головы, спросил Всеслав.
Любава сжала ладонь, отвела руку… и вдруг переведя
взгляд на гепарда, швырнула крестик в клетку.
Зверь зарычал.
Всеслав стиснул зубы, все еще глядя в зеркало.
Медленно прошел к клетке и открыл дверцу.
Любава заслонилась дрожащей рукой.
Зверь угрожающе занес лапу, но князь, бормоча что-то,
спокойно потер ему за ушами, и гепард миролюбиво опустился на пол.
Всеслав поднял крестик и вышел из клетки.
Зверь словно заснул.
Всеслав молча надел крестик на шею Любаве.
Женщина стояла, опустив голову.
Тоненький и в то же время резкий звук бубенца заставил
ее посмотреть вверх.
73
На каменном подоконнике, поросшем редкой травой, си-
дел ворон.
– Здравствуй! – сказал ему князь.
– Здравствуй! – прокаркал ворон и, звякнув бубенцом,
опустился на плечо Всеслава.
Любава отшатнулась.
Всеслав схватил ее за руку и увлек за собой вверх по кру-
той лестнице в сторожевую башню.
Открытая площадка. Отсюда хорошо видны и замковый
двор, и городище, и поле с дальней излучиной Днепра.
– Все это твое! – широко повел рукой Всеслав.
– Твое! – подтвердил ворон, безразлично и скрипуче.
– Не пленница ты! – горячо сказал Всеслав и, не выпуская
рук Любавы, потайными ходами провел в богато убранную
опочивальню.
– Здесь жила моя мать.
Всеслав раскрыл ларец. Из груды драгоценностей взял
ожерелье розового аметиста.
– Твое! – заученно каркнул ворон.
Он сидел на ковре, глядя куда-то в сторону.
Всеслав крепко обнял Любаву, зашептал, целуя:
– Волосу с твоей головы не дам упасть! Женой моей будешь, княгиней!
Любава после некоторого колебания оттолкнула князя.
Всеслав с печалью и горечью посмотрел на нее.
Сказал глухо: – До свиданья, Любава.
И, поманив птицу, вышел из комнаты» [155, с. 155–158].
Экспозиция режиссерского сценария уже основана на язы-
ческой обрядности и, значит, заявляет тему религии основной
сюжетной темой. Завязка и происходит потому, что отец шлет
Машеку поклониться идолу:
«Отец Машеки, опутанный куделью, лежит на корнях дерева, упираясь ногами в осиновое бревно. Под головой у него –
конский череп. Машека стано вится на грудь лежащего. Делает
осторожный шаг. Второй.
Сходит на землю. Дует на отца от головы до ног и от ног
до головы. Посыпает вокруг больного золой из сита, приговаривает:
74
– Унеси с отца моего все хитки и притки, уроки и призоры, скорби и болезни, щипоты и ломоты, злую худобу понеси
в чистое поле.
Машека дотрагивается губами до глаз отца, до его груди
и три раза сплевывает через левое плечо.
Крестообразно надрезает ножом мизинец больного, капелькой крови помечает его лоб, рот, нос, глаза.
Берет топор и… осторожно дотрагивается им до лица
больного, его груди, рук, ног.
Машека поднимает сухонького дряхлого старика на руки
и вносит в дом.
– Во сне видел лес. И полотно крашеное, – хрипло, с трудом произносит отец.
Машека кладет старика на деревянные нары. Тот закрывает глаза.
– Пойди, поклонись за меня Сварогу Двуликому… – тихо
говорит он сыну. – Меду подари… Да попроси, чтоб разрешил
мне хоть внуков дождаться. А там пусть забирает…
Сын, рослый, светло-русый, двадцатилетний, смотрит на
него, раздумы вая.
– Чего стоишь? – не открывая глаз, спрашивает отец.
– А ты не помрешь без меня?» [156, с. 4–7].
В развязке первого варианта режиссерского сценария рели-
гиозный мотив уже определенно сюжетообразующий: он заменяет упраздненный мотив борьбы за свободу, и противостояние Всеслава и Машеки наконец подается как противостояние
христианства и язычества, и язычник обретает христианское
сознание:
«Машека рвется к воротам, пробивной силой хлещет обоюдоострый меч в левой руке.
…Хмурится Всеслав на крепостной стене. Ближайшие телохранители помогают ему одеть кольчугу, шлем и доспехи.
Всеслав шепчет:
– Спаси меня боже, я храм тебе воздвиг на веки вечные…
Обвел взглядом своих слуг:
– С богом! Распахивай ворота! С двух сторон ударим!
Загудели сурны и трубы. Забили барабаны.
Снова распахнулись ворота.
75
И на поле ринулась тяжелая конница. С насечными щитами, копьями и мечами. А для ближнего боя припасены у них
топоры, кистени и палицы-шестоперы…
…Войско Машеки мужественно отбивается… Отступает… Наконец, бежит. Гибнут люди. Кровью своей землю красят. Бросаются в реку, кто вплавь, кто верхом, с одной мыслью: лес укроет!
Всеслав в гущу не лезет, поодаль держится, разгромом
любуясь. Кричит на скаку Алесю:
– Мое счастье – ворон прирученный! В лес не улетит…
Но вдруг потемнел небосвод, и в небе повисло невиданное
гало – четыре огненных солнца, перечеркнутых черным крестом. Странное предзнаменова нье! Но для кого?
Битва остановилась. Застыла. В отчаянии закричали люди.
И опустились на землю. Машека смотрел в небо. И Всеслав
смотрел…
И тут случилось непредвиденное.
Из гущи коленопреклоненных обреченных людей вырвался Машека с топором в руках. С каким-то звериным криком
бросился в сторону Всеславовой дружины.
Бородатый, Крук, Сновид и еще десятка два конных и пеших ринулись за ним.
Ладная у Всеслава дружина. Не однажды расправлялась
она с храбрецами и с трусами. Но эти люди во главе с Машекой сейчас, когда они бежали, скользя по жирной земле, спотыкаясь о беспризорные, втоптанные в грязь щиты и мечи, не
были ни трусами, ни храбрецами. Оглушенные ненавистью,
ослепленные отчаяньем смертники. И дрогнула дружина, сломала строй.
Машека кинулся на Всеслава, но поскользнулся, и это
спасло его: меч рассек воздух.
– Все равно погибнешь! – крикнул Всеслав, разворачиваясь на Машеку, который поднимался с земли.
Но конь, то ли убоявшись страшилища с боевым топором
в руке, то ли от резкого свиста стрелы над ухом, шарахнулся
в сторону.
А Машека прыгнул на Всеслава и вонзил ему в бок топор.
И упали они оба на землю. Оправилась от неожиданного удара
дружина, лучники и копьеносцы на помощь пришли.
76
Нет уже в живых Бородатого, Крука, Сновида… Машека
с горстью уцелевших пытается пробиться к реке.
Но Всеслав этого не видит. Отлетело его счастье. И сидит
у него на груди ворон прирученный с бубенцом и повторяет
бессмысленно:
– Здравствуй. Здравствуй. Здравствуй…
В подвал для узников вбегает Алесь с группой лучников
и падает на колени перед прикованным Дмитрием.
– Господин нам, светлый князь Дмитрий!..
Глядит Дмитрий на склонившихся перед ним людей, глазам своим не верит. Исполнилась его мечта.
Вскочил Алесь, на голову Дмитрию шапку Всеслава надел, а в руки закованные вложил трезубец.
Рванулся в радости Дмитрий, но цепи крепко держат.
Засуетился Алесь:
– За кузнецами послали, князь, будь милостив!
Не потерял голову Дмитрий, понял, чего ждут от него.
Склонил голову печально и начал плач по убиенному брату:
– Господи! Лучше бы мне умереть с братом, нежели жить
одному на этом свете. О, брат, мною любимый! Ныне уже не
услышу твоего кроткого наставления. Если можешь молиться
за меня у бога, то молись, чтобы и я принял подобную тебе
участь. Мне было отрадно жить с тобой. А теперь остаюсь
один в этом суетном мире!..
В глазах Дмитрия слезы.
И будто от кощунственных этих слов случилось в природе
неслыханное что-то. Пронзительно крикнула сова. И земля содрогнулась. Закачалась колокольня церкви Всеслава. Заскрипели вековые бревна. Затрещали перекрытия.
Перекосились ворота медные, золотом расписанные. Задрожали и треснули стены.
Из-под земли хлынула шумная вода, и храм Всеслава стал
медленно сползать вниз.
…Вскоре исчез он совсем, провалился сквозь землю.
А на месте храма образовалось озеро.
Только осталась торчать из воды деревянная маковка без
креста.
…Склонился Машека к земле, один на голом холме.
А когда поднял глаза, увидел перед собой Андрея. Гусляр
ни о чем не спрашивал, только смотрел.
77
– Убил я его… – сказал Машека. – А что толку? Душа все
одно сухая, горькая.
– Поздно о душе заботиться,– отозвался Андрей.
Машека затихает. Потом говорит, как навек прощается:
– Уходи!
Андрей идет прочь.
– Останься! – кричит Машека.
Они уже в разгромленной корчме. Андрей послушно воз-
вращается.
– Сновид, Крук, Меченый, Бородатый… Смерть приня-
ли, – тяжело ворочая слова, говорит Машека.
И посмотрев на Андрея, спрашивает с мрачным любопыт-
ством:
– Как ты уцелел?
Недавняя бойня встает перед глазами Андрея, и он судо-
рожно глотает воздух, борясь с тошнотой…
– Не знаю…
– И я живой остался… – словно удивляется Машека. –
А для чего?.. Зачем?.. Зачем? – мучает он себя.
Они в лесном городище.
– Да не раздувай ты меха! Это я тварь бесполезная! – не то
утешает, не то досадует Андрей.
– После тебя хоть песни останутся.
Андрей не отвечает. Широко открытыми глазами смотрит
куда-то за Машеку, в проем стволом» [156, с. 183–187].
Сюжет «Могила льва» создан путем расширения мифа и основан на едином сквозном драматическом конфликте главного
героя и персонажа-антагониста, при этом движителем конфликта и сюжета не всегда является главный герой. В его сюжетной
линии очевидно двойное преломление основного мотива и изменение характера конфликта, отчего темы завязки, основного действия и эпилога диссонируют. Причинно-следственный
принцип соединения фабульных событий с постепенным нарастанием напряжения действия, характерный для драматического сюжета, формирует классическую композицию. В ней четко
обозначены завязка действия, ряд перипетий и развязка. Но противоречивая мотивировка действия в развязке влечет смещение
78
драматургических акцентов сюжета на вспомогательного персонажа, изменяет смысл предшествующих фабульных событий
и противоречит эпилогу с драматургическим акцентом на главном герое. Причина в слиянии равнозначных мотивов любви
и борьбы за свободу.
Подобные черты носит сюжет «Анастасия Слуцкая» (2001 г.,
сцен. А. Делендик, Е. Денисевич, В. Янковский, реж. Ю. Елхов):
создание сюжета путем расширения мифа;
слияние равнозначных мотивов борьбы и любви так, что
первый, маскируя, «обрамляет» второй;
введение религиозного мотива с противоположением языче-
ство – христианство;
сочетание фабульных элементов по принципу контрастности;
акцентирование эмоционального содержания сюжета.
Сходство приемов сюжетосложения объяснимо тем, что
постсоветская кинодраматургия, подчиненная жанру, в попытках адаптировать «американский сюжет» не имеет иного собственного основания для привития заимствований, кроме прерванной в 1960-х гг. драматической традиции.
Сценарная основа фильма «Анастасия Слуцкая» сложилась
из заявки, расширенного либретто, литературного сценария, киносценария и режиссерского сценария [143, 144]. Изложенные
в заявке мотивы сохранены в последующих версиях сценария:
чувство княгини-христианки к язычнику и братоубийство, заключенные в мотив борьбы с врагом, – это, в общем-то, интерпретация сценария «Могила льва». В закольцованной сюжетной композиции история Анастасии, княгини Слуцкой, становится ретроспекцией. Пролог заявляет мотив власти, соединенный с мотивом
семьи: образы князя Юрия и его матери Анастасии, к которой тот
обращается за советом в острой политической ситуации.
Сюжет начинает развиваться посредством мотивов борьбы
за власть, предательства брата братом и братоубийства, сопряженного с мотивом соперничества из-за любви. Для их объединения служит образ младшего княжьего брата Олега, чья
мотивация предельно ясна и лапидарно выражена: «ненавидит
всех, и в первую очередь брата, хочет сесть на стол в Слуцке
79
и втайне обожает Анастасию» [143, с. 123]. Но мотив борьбы
за власть пресекается в своей завязке, история Анастасии преломляется в мелодраму, начатую эпизодом ее встречи в лесу
с язычником Алексой, которого отважная княгиня в одиночку
спасает от медведя. Сентиментальная экзальтация, гиперболизация и утрирование ясно обозначены как приемы сюжетосложения, хотя, скорее всего, это рудименты непреодоленной
мифологизации образов. Следующий сюжетный ход – похищение княжны татарами – предпринят в том числе ради того,
чтобы не утратить нить мелодрамы и заместить мотив борьбы
за власть мотивом борьбы с нападающим врагом. Напряжение
обостряется до ультимативного момента выбора для князя,
от которого за девочку требуют сдачи города и дани. Прием,
известный в драматургии американского сюжета как момент
ставки, в следующем эпизоде разоблачает собственную несостоятельность и лишь внешнюю эффектность: князь принимает
решение не сдавать города врагам, желая сберечь сотни жизней
ценою кровной жертвы, то есть полагает, что, получив княжну
и не взяв города, татарское войско отойдет от Слуцка. Так, спустя полвека после «Константина Заслонова» мифотворчество,
допускающее приблизительность и отсутствие мотивировок,
вновь проявляется в кинодраматургии, даже несмотря на заявленный обратный метод расширения мифа.
Мотив похищения, воплотившийся и в сюжете «Могила
льва», не развивается в основной сюжетной линии, связанной
с внешней угрозой. Он вновь преломляется в мелодраматическую
линию благодаря тому, что княгиня едет к язычникам за помощью. Образ языческого племени обретает сюжетообразующую
важность, так как связывается с двумя сюжетными линиями:
внешней угрозы и мощной любовной. Племя разрешает перипетию, нападает на татарский лагерь и похищает княжну, ловкость
язычников подчеркивается замечанием, что хан чудом уцелел.
Мелодраматическую сюжетную линию продолжает рождение ребенка, с которым связана новая вещь-знак – клык волчонка, надетый повитухой младенцу, названному Юрием. Отравление князя на пиру в честь крещения сына (обстоятельство,
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]