Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Особенности сюжетосложения в игровом кино Беларуси
.pdf
– Нет, Дятел его фамилия. Как он живет?
Ганна с тревогой смотрит на Опейку.
– А что? Ничего. Живет себе… – отвечает отец.
– Хорошо, честно живет?
– Ничего! Мирно…
– Передай куренецам, чтобы готовились к переделу земли. Землемера скоро пришлем, – уходя сообщает Опейка, и его
спутница на прощанье машет Ганне рукой:
– Счастья тебе!..
Чернушка смотрит вслед уходящему Опейке, и какой-то
вопрос застывает на его губах…
…Пытаясь у порога сбить с лаптей липкую черную грязь,
в хату вваливается комиссия из куреневских мужиков во главе
с Миканором.
Позади всех у дверей неловко мнется Грибок.
– Вы, дядько, жалились, что у вас земля неправильно записана, – Миканор достает тетрадь.
– Власть наделяла, власть и записала, – старается спокойно отвечать Глушак.
– Вы на власть не кивайте, вы говорите прямо.
– Я и говорю. Налогу начислили – тьму. Дохнуть нема как.
– Уже сбеднели!.. – не выдерживает Хоня.
– Мы, не секрет, все проверим и сделаем по закону, – предупреждает Миканор.
– Что ты, ей-богу, прилип, как банный лист. Вся, вся? Была
б еще земля, как земля, что столько кривды через нее, – жалуется Глушак.
Миканор с недоверием и непримиримо смотрит на Корча:
– Грех, дядько, жаловаться. Кабы у всех такая была!
– У других была б лучше, когда б гнулись, как я, ни дня,
ни ночи не видя.
– Значит – все? – переспрашивает Миканор.
– От же недоверчивые стали, – кровь приливает к лицу
Корча, но он сдерживает себя и даже старается быть добродушным:
– Хоть оно, сказать, так и надо по нынешним временам.
Ну, да, и, сказать, выбранные люди, комиссия! – старик виновато качает головой. – А я гнилой пень, так рассивелся.
211
Глушак начинает суетиться у стола:
– Посидим от трохи! Уважьте молодых перед свадьбой! Не
погребуйте, сказать!..
– Попробуйте, что мы тут гостям готовим, – поддерживая
мужа, суетится Глушачиха.
– Не время! – непреклонно отказывается Миканор.
– Время, Миканорко! Сговор был, свадьба скоро.
– Все одно! Пошли! – и Миканор первым выходит из
хаты…
– «Проверим»!.. Проверим!..» – не выдерживает Глушак,
как только захлопнулась дверь.
– Надо было сразу посадить, как вошли… – замечает Глу-
шачиха.
– Сразу, не сразу – один черт! – раздраженно бросает муж.
– Взяли б горелки чарку да шкварку. Дак глядишь, и по-
мягчели б!
– Помягчели б! Эта зараза помягчеет!
– Все-таки – люди ж! И Миканор этот – человек…
– Нашла человека! – раздраженный Глушак переходит на
крик:
– Не втыкай носа куда не надо!
– Не кричите! – прикрыв собой мать, обрывает старика
Степан.
– Ч-что?! – моргает глазами Глушак.
– Не кричите, говорю, на матку! – тихо, но строго повторя-
ет Степан.
– Ты это мне?
– Сами виноваты! Дак… не срывайте на других!..
Глушак не верит происходящему:
– Я виноватый?!! Ты это – батьке?
– А если – правда?
– Правда? – взрывается Глушак. – Щенок!!!
– Нехай – щенок!.. А только… нужна вам та земля… все
мало, мало…
– Ты знаешь – сколько мне надо!
Глушачиха, в испуге прикрыв рот рукой, следит за спором:
– Хватило б и без нее… а коли уж прибрали себе, так не-
хай бы признались, все одно найдут!
Он задевает самое больное, и Глушака начинает трясти от
гнева:
212
– Вошь! Гнида! Сморкач! – не помня себя от бешенства,
Глушак бьет сына по лицу.
Степан не шевелится, только недоброе непримиримое вспыхивает в незнакомом – взрослом и самостоятельном взгляде.
– Выучился!.. Выучился да поблагодарил!.. Хватит! За батрака будешь!
– Навоз возить будешь! Свиней кормить!.. – Глушак мечется по хате, не находя утоления своему гневу:
– Пораззявились… могли б – съели б… Бога нет… живое
рвут клыками, воли богато дали! Осмелели! – старика снова
ох ватывает ярость:
– Осмелели, как маслак пропал. Появись он, сидели б, небось, как лягушка в корягах.
– А может, он и не пропал? – неожиданно говорит Глушачиха.
– Кто? – как спотыкается Глушак.
– Он. Маслак…
Старый Глушак смотрит на жену, затем обессилено падает
в углу на колени, поднимает…
…дряблое, бледное, с глазами мученика, лицо навстречу
богу, что
…смотрит с золоченой иконы!..
…Он с надеждой молится, шевеля сухими губами, затем,
повернувшись к жене, резко спрашивает:
– Где Евхим? Где он шляется?
…Евхим, а вместе с ним Ганна и Ларивон идут по ярмарке.
Евхим идет, толкаясь, весело, задиристо покрикивая, останавливаясь возле торгующих, разглядывая скотину и товар.
– Тетка, почем шкилета продаешь? – спрашивает он, указывая на корову, задумчиво жующую сено.
– Сам ты шкилет! Байстрюк солдатский!
– И не байстрюк, тетка, у меня и тато и матко есть! От они
знают!.. – Евхим кивает на Ганну и Ларивона.
– Есть, – подтверждает Ларивон.
– От чуете! А про шкилета – я так смешком! А вы уже
и ругаться. Молока, верно, дает – залиться!
Женщина смотрит недовречиво.
– Дак почем же продаете? – серьезно, деловито спрашивает Евхим.
213
– Тридцать – как отдать! – поколебавшись, говорит жен-
щина.
– Дорого! – Евхим даже губы поджимает.
– А ты – сколько бы дал?
– И бесплатно не взял бы! – и он хохочет прямо в глаза рас-
терявшейся женщине.
– От ун ее! От упёк дак упёк!.. – давится от смеха Ларивон.
– На что тебе это? – с упреком говорит Ганна, жалея жен-
щину.
– А чего ж не посмеяться? Где и посмеяться, как не тут!.. –
продолжая дурачиться, он весело поет:
Мы на горе всем буржуям
Мировой пожар раздуем,
Мировой пожар в крови…
Господи, благослови!..
– Дежки, бочки! Дежки, деж-ки!
– Обода, обода кому? На сто годов ездить!
– Рыба свежая!
– Деготь! Деготь! Деготь!
– Веники! Березовые веники! – несется со всех сторон.
– Тебе, кажись, купить чего-то надо! – обращается Евхим
к Ганне, теряя интерес в ярмарке.
– А, мелочь разную… я после, с мачехой…
– Нет, ты скажи, что тебе хочется – такое, чтоб давно хо-
телось.
– Ничего.
– Нема чего выдумывать! Ты не присмотрела, да я присмо-
трел! – и, увлекая за собой Ганну, Евхим врезается в толпу…
…Ганна, Евхим и Ларивон стоят у лавки, возле которой
теснится, снует многочисленный народ…
…На полках разложено и развешано множество манящих
вещей.
– Подайте платок, вон тот!
Взяв платок у продавца, Евхим сам накидывает Ганне по-
лушалок на плечи и подводит к зеркалу, прибитому к ставне.
Ганна смотрит в зеркало:
…огненно-яркий цвет платка освещает ее смугловатое лицо…
– Аккурат к лицу! – зачарованно восклицает обрадован-
ный Евхим и направляется к продавцу.
214
Женщины, стоящие за спиной Ганны, смотрят на нее с за-
вистью…
Она и сама не может оторвать от зеркала своих глаз, в ко-
торых сейчас светится счастье и умиление…
Но вот в них вспыхивает тревога…
…Из зеркала на Ганну смотрит Василь, и в зеркале их
взгляды встречаются…
Это продолжается только мгновение – Василь исчезает из
зеркала так же внезапно, но…
…Ганна еще долго не может пошевелиться…
…На лесной поляне среди странных, напоминающих оду-
ванчики в человеческий рост, растений стоит Хадоська.
Она настороженно и нерешительно смотрит на…
…одинокую, темную, притаившуюся на отшибе халупу,
над которой вьется дымок.
Хадоська нерешительно стучит в дверь хаты:
– Кто там? – слышится из-за двери низкий хриплый голос.
– Это я… – еле выдавливает Хадоська.
– Чтой-то голос не узнаю.
– Я – Хадоська…
– Какая Хадоська?
– Из Куреней…
– Из Куреней?
Дверь приоткрывается, и в узком проеме показывается го-
лова знахарки.
– Больная или что? – спрашивает она.
Хадоська растерянно молчит.
– А ты – если что такое, не соромься! – и знахарка впуска-
ет Хадоську в хату.
…Старуха долго и внимательно всматривается в Хадоську.
– Нагуляла? – вдруг спрашивает знахарка.
Хадоська, вся сжавшись, еще больше горбится.
– Что ж – дело молодое… – неожиданно просто и сочув-
ственно говорит старуха.
Хадоська недоверчиво изучает знахарку и немного успо-
каивается…
…женщина как женщина. Не старая, не худая, лицо как
у других, нос широкий, волосы забраны под платок, на щеке
черное пятнышко сажи…
215
– Не одна ты… не первая, не последняя…
Хадоська оглядывается…
– Смотришь, как живу? – перехватывает ее взгляд знахар-
ка: – погано живу! Завидовать нечему!..
Хадоська согласно кивает головой.
– Было время – жила! – знахарка рогожками завешивает
оконца: – дурости в людях развелось!.. Выгоды своей не знают. Слепые, что дети… на душегубов этих, докторов надеются!.. Надеются – и пропадают… доктора те только режут да
травят…
Становится темно, и только слабый призрачный свет от
горящей печи чуть освещает часть хаты.
– Приказ такой вышел, – доверительным тоном сообщает знахарка, – чтобы всех, которые нутром недюжие, извести.
Чтоб, значит, порченных не было. Я вон сколько таких хворых
вылечила, живут да Бога и меня хвалят.
Старуха отходит к печке, ставит к огню небольшой горшочек.
– И оттого грозить мне стали начальники – не по закону,
говорят, лечишь, не имеешь права, мол, хворых лечить, хворых по закону извести надо!.. – знахарка, подходя к Хадоське,
тяжело вздыхает:
– Тяжко, ой тяжко! Хоть в прорубь, – она смотрит на Хадоську и деловито спрашивает:
– Принесла чего-нибудь?
– Что?
– Ну, это – чтоб заплатить за работу…
– А-а… принесла…
Хадоська достает из-за пазухи платочек с деньгами, снимает с себя свитку.
Знахарка хватает жакетку, вертит в руках, осматривая,
а затем нетерпеливо примеряет…
Хадоська с волнением наблюдает, как…
…знахарка пересчитывает деньги.
– Это – все?
– Все… – шепчет Хадоська.
– Этого мало…
– Нема больше!..
– Ну нехай, ладно… – соглашается, смягчаясь, знахарка, –
одно только – жаль мне тебя… добрая я…
216
Сурово глянув на Хадоську, требует:
– Поклянись – чтоб ни слова нигде! Никогда! Никому!
Хадоська испуганно повторяет быстро, торопливо:
– Никогда, никому, ни слова! Как перед богом! – и кре-
стится.
…В лавке, в которой всего несколько покупателей, за прилавком стоит молодой Ицка, впившийся взглядом в Ганну
и Чернушку.
– А, Чернушка! Будь здоров! – радостно приветствует их,
появляясь за прилавком, хозяин Нохим.
– Здоров будь и ты.
– Богатый будешь, слышал я! Дочку замуж выдаешь?
– Выдаю…
Нохим быстро ощупывает Ганну пристальным взглядом.
– Красавица! Сам бы на такой женился…
– Старый ты, Нохим. Грех такое говорить.
– Я – старый? – Нохим смотрит на Ицку, который весело
засмеялся.
– В самом соку! Аккурат жениться! – поддерживает один
из крестьян.
– Чуешь? А ты говоришь! Нохим старый! Вижу, приехал
на дочку показывать? – спрашивает Нохим.
– Ситец, говорят, у тебя на кохту есть, – объясняет Тимох. – Девка надысь видела…
– Трохи еще осталось. О, девка твоя, Тимох, вижу, знает,
что хорошо, что плохо…
Нохим протягивает небольшой сверток и…
…Чернушка ощупывает ситец крючковатыми, черными
пальцами.
– Раз уж у тебя такой праздник, – говорит Нохим, – дам
я тебе, чего никому не давал, сатин атласный, из самого Киева.
В нем твоя девка будет чистая красавица!
– На королевские, Нохим, у меня карман мал…
– У него на сатин карман мал! Погляди, что оно такое!
– Да что глядеть, коли все одно не возьму…
– Стыдился бы, Тимох, говорить! Я за погляд денег не
беру!
217
– А что глядеть, когда оно дорого!
Нохим призывает в свидетели всех, кто в лавке:
– Он еще не видел товара, не знает цены, а уже говорит –
дорого! Его еще никто не режет, а он кричит – ратуйте!
Нохим ловко подкатывает к Ганне и деликатно склоняется
перед ней:
– Прошу прощения, надо приравнять товар к вашему лицу.
Потому что мужик не поверит, пока не посмотрит все сам натурально.
Нохим прикладывает край белого сатина к Ганниному
плеч у.
– Гляди, Тимох, если есть глаза! Ты хочешь добра дочке?
Хочешь, чтобы она была первая красавица на свадьбе! А не,
извини, задрипанка какая-то…
Чернушка скребет затылок.
Товар переливается как вода на солнце.
Глаза у Ганны блестят, просят, молят…
– Сколько ж оно?..
Нохим довольный смеется:
– У тебя еще останется куча денег.
– Смеешься все, Нохим…
– Я знаю, что у тебя сейчас неуправка, – перестает смеяться Нохим. – Можешь теперь, Тимох, не платить всего. Заплатишь только рубля три каких. А остальное можешь совсем
не платить. Съездишь зимой в Мозырь за товаром и раз – в Наровлю.
– Как дорого ж – страх!
– Ой, какой ты скупой, Тимох! Ну, ладно, еще копеек двадцать скину.
Чернушка вытаскивает из-за пазухи узелок:
– Ладно, меряй уже! – он начинает отсчитывать деньги.
– Где шить будешь? Такой товар загубить – не шутка!
– Да от, думаю, к Годле…
– Чтоб ей на том свете сто тридцать три раза перевернуться каждый день!
Нохим, ловко крутнув, разворачивает рулон:
– За ее поганый язык, которым она плетет несусветную
чушь про Нохима.
Он отмеряет ткань деревянным аршином и отрезает:
218
– Иди к Годле. Нохим не злой. Нохим не мстит. Он сам
поддерживает эту дурную бабу, готовую сничтожить своего
человека. Так и скажи: послал сам Нохим!
...Дверь в погреб, который находится во дворе, открыта
и в ее проеме видно, как по лестнице снизу поднимается Хадоська…
…Едва Хадоська поднимает корзину с картошкой, как ее
пронзает острая боль… Она с трудом выбирается наверх, выходит из погреба, едва не падает… заставляет себя сделать
несколько шагов к крыльцу и здесь бессильно опуска ется на
ступеньки…
Из хаты выбегает мать, бросается к Хадоське:
– Дочечко! Что с тобой? – ужасается мать, увидев побледневшее лицо дочери.
Хадоська с трудом пытается подняться на ноги…
– Ой, горюшко ты мое! Что ж это?! – в отчаянии причитает
мать.
…Голда, быстрая, суетливая, с единственным, тоже быстрым глазом, целится…
…в печь, в которой шевелятся отсветы огня, подгребая
жар под чугунок…
Поставив кочергу в угол, она быстро окидывает единственным глазом Чернушку и Ганну и командует:
– Соня, дай гостю табуретку! А вы… – она бросает взгляд
на Ганну. – Фаня, возьми свои тряпки с услона!
– Ничего, постоим, – Чернушка снимает шапку, но продолжает стоять: – Мы тут с дочкой по делу…
– К Голде все приходят не гулять. Кохту пошить или
юбку?
– Кохту. Нохим сам послал, – Чернушка протягивает сверток.
– Ой, какой он добрый, – презрительно говорит Голда, –
сам послал к Голде. Вы слышали? – Она сверкает глазом на…
…печь, где сидят дети.
– Сам послал ко мне. А куда же еще послать, если тут одна
Голда и шьет?
– Сколько? – Голда поворачивает к Чернушке.
– Что сколько? – не понимает Чернушка.
219
– Сколько содрал этот благодетель? – Голда привычно
и ловко осматривает сатин.
– Два рубля и восемьдесят грошей, – неуверенно отвечает
Тимох.
– Обдирала, ой, обдирала! – качает головой Голда. –
Обдерет человека, голым, без рубахи, извините, пустит, да
еще – спасибо ему скажи.
Голда достает из ящичка в машине мерку:
– И таким крутелям советская власть волю дала. Надо
было революцию делать, кровь проливать, чтобы Нохим обдирал людей!
Голда бросает взгляд на печь, кричит:
– Эля, там молоко выбегает!
Эля бежит к печи, хватает, суетясь, ухват.
– Зачем огород городить? – замечает Чернушка, видя, что
Голда начинает снимать мерку с Ганны:
– Может, еще не сторгуемся…
– Не кипятись, – успокаивает его Голда. – Можешь мукой
отдать… или картошкой…
Пока Голда занимается Ганной, Чернушка осматривает
к о м н а т у …
Самодельные, некрашеные лавки, у стены ободранный,
обшарпанный, но городской красивый комод, городские кровати со старыми засаленными перинами с красным исподом…
На стене две старые, засиженные мухами картины…
– Небогато ж, грэц его, и ты живешь, Голда!
– А с чего мне быть богатой?
– Машина своя, шить умеешь…
– Толку с той машины! – откликается Соня, старшая дочь: –
В месяц раз придет три человека, она и тому рада!
– Соня, помолчи! С голоду не пухнем!
– Не пухнем! Потому, что огород свой, куры, корова!
– Соня, ты стала слишком умная!
Кончив мерить, Голда осматривает Ганну озабоченным
взглядом.
– В городе женщины лифчики на грудях носят. А у вас, не
при мужчинах будет сказано, лучше, чем у которых с лифчиком, – неожиданно говорит Голда.
Ганна краснеет, но не сдерживается, спрашивает:
– Какие лифчики?
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]